один прекрасный день своих законных прав на нее и не сравняет ли ее долю с

долей самых жалких!

– Этого не случится!
– в негодовании вскричал капитан Лэнгфорд.
– Ни

при жизни ее, ни после того, как она обретет покой на кладбище своих

предков!

Спустя несколько дней губернатор давал обед в честь леди Элинор

Рочклиф. Самым именитым особам в колонии были составлены письменные

приглашения, и посланные губернатора поскакали во все концы, чтобы вручить

адресатам пакеты, запечатанные сургучом на манер официальных донесений.

Приглашенные не замедлили прибыть, и Губернаторский дом гостеприимно

распахнул свои двери богатству, знатности и красоте, которые в тот вечер

были представлены столь обильно, что едва ли стенам старинного здания

доводилось когда-либо видеть такое многочисленное и притом такое избранное

общество. Без боязни удариться в дифирамбы это собрание можно было бы

назвать блистательным, потому что, в согласии с модой того времени, дамы

красовались в обширных фижмах из богатейших шелков и атласов, а мужчины

сверкали золотым шитьем, щедро украшавшим пунцовый, алый или небесно-голубой

бархат их кафтанов и камзолов. Последнему виду одежды придавалось

чрезвычайно важное значение: он почти достигал колен и обычно бывал расшит

таким множеством золотых цветов и листьев, что на изготовление одного такого

камзола порой уходил целый годовой доход его владельца. С нашей нынешней

точки зрения - точки зрения, отразившей глубокие изменения в общественном

устройстве, - любая из этих разряженных фигур показалась бы просто нелепой; но в тот вечер гости не без тщеславия ловили свои отражения в высоких

зеркалах, любуясь собственным блеском на фоне блестящей толпы. Как жаль, что

в одном из зеркал не застыла навеки картина этого бала! Именно тем, что было

в нем преходящего, такое зрелище могло бы научить нас многому, о чем не

следовало бы забывать.

И не досадно ли, что ни зеркало, ни кисть художника не донесли до нас

хотя бы бледного подобия того, о чем уже упоминалось в этой истории, -

вышитой мантильи леди Элинор, наделенной, по слухам, волшебной властью и

всякий раз придававшей ее владелице новое, невиданное очарование. Пусть

виной этому мое праздное воображение, но загадочная мантилья внушила мне

благоговейный страх - отчасти из-за магической силы, которую ей приписывали, отчасти же потому, что она вышивалась смертельно больной женщиной и в

фантастически сплетающихся узорах мне чудились лихорадочные видения, преследовавшие умирающую.

Как только был закончен ритуал представления, леди Элинор удалилась от

толпы и осталась в немногочисленном кругу избранных, которым она выказывала

более благосклонности, чем прочим. Сотни восковых свечей ярко озаряли эту

картину, выгодно подчеркивая ее живописность; но леди Элинор, казалось, не

замечала ничего; порой в ее взгляде мелькало скучающее и презрительное

выражение; однако от собеседников оно скрывалось за личиной женского обаяния

и грации, и в ее глазах они неспособны были прочесть порочность ее души. А

прочесть в них можно было не просто насмешливость аристократки, которую

забавляет жалкое провинциальное подражание придворному балу, но то более

глубокое презрение, что заставляет человека гнушаться общества себе подобных

и не допускает даже мысли о том, чтобы можно было разделить их веселье. Не

знаю, в какой мере позднейшие рассказы о леди Элинор подверглись влиянию

ужасных событий, вскоре последовавших; так или иначе, тем, кто видел ее на

балу, она запомнилась страшно возбужденной и неестественной, хотя в тот

вечер только и разговоров было, что о ее несравненной красоте и неописуемом

очаровании, которое придавала ей знаменитая мантилья. Более того, от

внимательных наблюдателей не ускользнуло, что лицо ее то вспыхивало жарким

румянцем, то покрывалось бледностью, и оживленное выражение сменялось на нем

подавленным; раз или два она даже не смогла скрыть внезапно охватившей ее

слабости, и казалось, что она вот-вот лишится чувств. Однако всякий раз она, нервически вздрогнув, овладевала собою и тут же вставляла в разговор