– С вашего милостивого позволения, сэр, - произнес почтенный

председатель управы, - не поминайте дьявола всуе. Мы станем бороться с

угнетателем постом и молитвой, как боролись бы наши отцы и деды, и, как они, покоримся судьбе, которую ниспошлет нам всеблагое провидение - но, конечно, не раньше, чем мы приложим все усилия, чтобы изменить ее.

– Вот тут-то дьявол и покажет свои когти!
– пробормотал Хатчинсон, хорошо знавший, что такое пуританская покорность.
– С этим медлить нельзя.

Когда на каждом перекрестке поставят часового, а перед ратушей выстроится

караул гвардейцев, - только тогда человек, преданный своему королю, сможет

решиться выйти из дому. Что мне вой мятежной толпы здесь, на этой далекой

окраине империи! Я знаю одно: мой господин - король, мое отечество -

Британия! Опираясь на силу королевского оружия, я наступлю ногой на весь

этот жалкий сброд и не убоюсь его!

Он схватил перо и уже собирался скрепить своею подписью лежавший на

столе документ, как вдруг комендант Уильямского форта опустил руку ему на

плечо. Этот вольный жест, столь не вязавшийся с церемонным почтением, которое в те времена было принято оказывать высокопоставленным особам, поверг в изумление присутствующих, и более всех самого губернатора. В

негодовании вскинув голову, он увидел, что его юный родственник указывает

рукою на противоположную стену. Хатчинсон перевел туда свой взгляд - и

увидел то, чего никто до сих пор не заметил: таинственный портрет был весь

закутан черным шелковым покрывалом. Ему тотчас припомнились события

минувшего дня; охваченный странным смятением, он почувствовал, что ко всему

этому каким-то образом причастна его племянница, и громко позвал ее: - Элис! Подойди сюда, Элис!

Едва эти слова успели слететь с его губ, как Элис Вейн бесшумно

скользнула прочь от окна и, заслонив глаза одной рукой, другою отдернула

черное покрывало, окутывавшее портрет. Раздался общий возглас изумления; но

в голосе губернатора послышался смертельный ужас.

– Клянусь небом, - прошептал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к

окружающим, - если бы призрак Эдуарда Рэндолфа явился к нам прямо оттуда, где его душа расплачивается за земные прегрешения, - и тогда все ужасы ада

не смогли бы явственнее отобразиться на его лице!

– Провидение, - торжественно произнес старый председатель управы, - с

благою целью рассеяло туман времени, столько лет скрывавший этот чудовищный

лик. Ни единой живой душе не дано было узреть того, что ныне видим мы!

В старинных рамах, еще недавно заключавших только черную пустоту, теперь возникло изображение, необычайно рельефное, несмотря на темный

колорит. Это был поясной портрет бородатого мужчины, одетого в бархатный, расшитый по старинному обычаю наряд с широким стоячим воротником; на нем

была широкополая шляпа, затенявшая лоб. Глаза из-под полей шляпы сверкали

необычайным блеском и создавали впечатление живого человеческого взгляда.

Вся его фигура резко контрастировала с фоном картины, она словно вырывалась

из рам, и похоже было, что кто-то глядит со стеньг на собравшихся в зале

людей, скованных ужасом. Лицо на портрете, если только можно словами

передать его выражение, было лицом человека, уличенного в каком-то позорном

преступлении и преданного на поругание огромной безжалостной толпе, глумящейся над ним и изливающей на него свою ненависть и презрение. Дерзкий

вызов словно боролся в нем с подавляющим сознанием собственной низости - и

последнее одержало верх. Терзания души отразились на его лице, как в

зеркале. Казалось, будто за те несчетные годы, пока картина была скрыта от

людского взора, краски ее продолжали сгущаться, изображение становилось все

более мрачным - и наконец теперь оно вспыхнуло новым, зловещим огнем. Таков

был портрет Эдуарда Рэндолфа, на котором, если верить жестокому преданию, запечатлелся тот миг, когда несчастный познал всю тяжесть народного

проклятия.

– О, какое ужасное лицо - оно сведет меня с ума!
– пробормотал

Хатчинсон, словно завороженный этим зрелищем.