– Смотрите же!
– шепнула Элис.
– Он захотел посягнуть на права народа.

Пусть кара, которая его постигла, послужит вам предупреждением - и да

охранит вас небо от подобного шага!

Губернатор тщетно пытался совладать с дрожью; но, призвав на помощь всю

силу воли - эта черта характера была ему не слишком свойственна, - он

стряхнул с себя оцепенение, в которое его поверг вид Эдуарда Рэндолфа.

– Безумная девчонка!
– воскликнул он с горьким смехом, повернувшись к

Элис.
– Ты пустила в ход свое искусство с беззастенчивостью, достойной твоих

учителей-итальянцев; ты достигла пошлого театрального эффекта - не думаешь

ли ты, что с помощью таких жалких ухищрений можно изменять волю правителей и

вмешиваться в судьбы народов? Смотри же!

– Одумайтесь, ваша милость, - вмешался председатель управы, увидев, что

Хатчинсон опять схватился за перо, - ведь если какому-нибудь смертному

довелось получить предостережение от души, страждущей на том свете, то этот

смертный - вы!

– Ни слова!
– гневно перебил его Хатчинсон.
– Даже если бы этот кусок

холста закричал мне: “Остановись!” - я не переменил бы своего решения!

И, метнув полный презрения взгляд в сторону Эдуарда Рэндолфа (в

жестоких и измученных чертах которого, как почудилось всем в этот момент, изобразилась крайняя степень ужаса), он нацарапал на бумаге нетвердым

почерком, выдававшим его смятение, два слова: Томас Хатчинсон. После этого, как рассказывают, он содрогнулся, словно собственная подпись отняла у него

последнюю надежду на спасение.

– Кончено, - проговорил он и обхватил руками голову.

– Да будет небо милосердно к вам, - тихо отозвалась Элис Вейн, и ее

грустный голос прозвучал как прощальный привет доброго духа, покидавшего

дом.

Когда наступило утро, по дому поползли слухи, распространившиеся затем

по всему городу, будто темный таинственный человек на портрете ночью сходил

со стены и с глазу на глаз беседовал с самим губернатором. Если это чудо и

произошло в действительности, от него не осталось никаких видимых следов, потому что в старинных рамах снова ничего нельзя было различить, кроме

плотного облака тьмы, которое издавна окутывало портрет. Если Эдуард Рэндолф

и отлучался из рам, то с первым лучом солнца он, как и полагается

привидениям, воротился на свое место и укрылся за вековою завесой. Скорее

всего разгадка заключалась в том, что средство обновления красок, которое

употребила Элис Вейн, действовало лишь непродолжительное время. Но и этого

оказалось достаточно: те, кому суждено было увидеть на краткое мгновение

ужасный образ Эдуарда Рэндолфа, ни за что на свете не согласились бы

повторить опыт и до конца дней своих с содроганием вспоминали об этой

страшной сцене, словно они повстречались с самим дьяволом. Что же сталось с

Хатчинсоном? Когда далеко за океаном бывший губернатор почувствовал

приближение своего смертного часа, он, задыхаясь, прохрипел, что в горле у

него клокочет кровь невинных жертв Бостонской бойни; и Фрэнсис Линколн, бывший комендант Уильямского форта, стоя у изголовья умирающего, был

потрясен сходством его безумного взгляда со взглядом Эдуарда Рэндолфа. Кто

знает - может быть, его сломленный дух почувствовал наконец в этот страшный

час, как невыносимо бремя народного проклятия?

Когда эта удивительная история подошла к концу, я осведомился у моего

рассказчика, по-прежнему ли загадочная картина продолжает висеть в зале, о

которой шла речь. На это мистер Тиффани сообщил мне, что ее давно увезли и, как он слышал, запрятали в какой-то дальний закоулок в музее Новой Англии.

Вполне возможно, что какой-нибудь любитель древностей еще откопает ее и с

помощью мистера Хоуорта, тамошнего реставратора картин, доставит миру отнюдь

не лишнее доказательство правдивости изложенных здесь фактов.

Пока я слушал эту легенду, на дворе разбушевалась метель, и у нас над

головою поднялся такой треск и грохот, что казалось, будто наверху собрались

и бесчинствуют все прежние обитатели Губернаторского дома - те губернаторы и

прочие знаменитости, о которых здесь распространялся мистер Тиффани. Если в