– А жёны и дети?
– насторожился Ладомир.

– Нет у волхвов Перуновых ни детей, ни жён, - жёстко сказал Бакуня.

– Не нравится мне всё это, - помрачнел Ладомир.
– Не в обычаях Перуна обижать слабых.

– Для Перуна всё едино, что слабый, что сильный, - пред ним все слабы. А детей Блуда мы не бросим, и, дай срок, выведем ещё в княжьи ближники. Но для начала их нужно воспитать в волчьей стае. Вот ты и займёшься этим Ладомир. Людмила с этой поры твоя жена и Блудовы дети - твои дети.

Ладомир от такой ноши, взваленной на его плечи, запыхтел надорвавшимся жеребцом и даже остановился перед тесовыми воротами Блудовой усадьбы, не желая переступать чужого порога.

– Это не мои слова, а Вадимовы, - сказал Бакуня.
– Ты уже посеял своё семя в её лоно и тем свершил волю Перуна. А далее всё пришло к закономерному результату. Кого же винить, Ладомир, и против чего протестовать? Вадим лишь облёк в слова то, что свершилось волей Ударяющего бога.

Наверное, так оно и есть. Войнег, выбравший для постоя чужую усадьбу, действовал неспроста. Волки могли въехать в другие ворота, которые были распахнуты им навстречу. А вот зачем Перуну понадобилось сводить Ладомира с Людмилой, замужней и порожавшей женщиной, на это человеческого разумения уже не хватало и оставалось только руками развести да сказать - воля божья.

Людмила Бакунины слова выслушала как приговор - лицом побелела и закрыла глаза. Была мужняя жена, хозяйка в большой боярской усадьбе, а теперь невесть кто - приблудня на подворье чужого бога. А на то, чтобы закричать и согнать с родного крыльца пришлых людей, нет ни сил, ни прав. Вершится всё здесь по воле Перуна и боярина Блуда, который вправе распорядится своими жёнами, чадами и челядинами.

Славна в первое мгновение тоже испугалась, но потом отошла, закраснелась под Пересветовым взглядом, завиляла глазками. Ей этот дом не успел стать родным и понесла она своего ребёнка не от боярина-мужа, а от Перунова выродка в волчьей шерсти. На Ладомира Людмила смотрела с ненавистью. Именно этот человек разрушил уклад Блудова дома, испохабил всё, чем она так дорожила, за что терпела и страдала.

А щербатый ведун всё шевелил и шевелил губами, сцеживая меж редких зубов никому не нужные слова. Кровавый бог славянский, да не бог даже, а идол, чудище лесное, распоряжался судьбой Людмилы и её детей так, словно имел на это полное право. Губы Перунова ближника, похожие на опившихся кровью червей, перестали шевелиться, а потом и вовсе исчезли куда-то с Людмилиных глаз. Следом ушли Славна и Пересвет, попрятались домочадцы, оставив хозяйку с ненавистным ей теперь человеком. Вот тогда Людмила и завыла в голос - горечь, скопившаяся в душе, сама помимо её воли, рванулась наружу. Опомнилась она тогда, когда Ладомир, обхватив за плечи, стал совать ей чашку с молоком. И даже удивилась Людмила его лицу - чего он так испугался, бабьего плача не слышал, что ли?

– Ненавижу, - простонала она сквозь не желающие раздвигаться зубы. – Ненавижу тебя.

В ложницу он отнёс её на руках и присел рядом, поглаживая её по руке и словно бы извиняясь за принесённое в дом несчастье. А ей вдруг пришло в голову, что в случившемся есть не только его вина, но и её тоже. И её вина неизмеримо больше. Он-то вольная птица, а она мужняя жена, да ещё и годами лет на пять-шесть старше. И не только желание спасти мужа двигало ею тогда, но и иные чувства, до сих пор не до конца ей понятные. Нет, если бы не принудил её Ладомир, то добро бы она к нему не пошла, но это принуждение она не сочла ни бедой, ни позором. А без мужа Людмила могла бы остаться уже тогда: убили бы боярина Мечислава Владимировы псы так же, как убили они несчастного князя Ярополка.

Бог спас его тогда - Бог, которого она молила и по ночам и среди бела дня. А на боярине Мечиславе была страшная вина -Иудина. И от этой вины он маялся сердцем. Кабы у Людмилы хватило ума и терпения заставить его просить о прощении Бога истинного и милосердного, то не пошёл бы он кланяться богам ложным, не попал бы в тенета хитрых лжепророков, у которых руки в крови до самых плеч. Так может, и Ладомира Бог послал ей с той же целью - наставить боярина, росшего без отца и матери среди последователей ложной веры на путь истинный? И вправе ли она уйти в сторону, оставив душу сидящего на её ложе молодого и не успевшего много нагрешить человека пропадать во мраке язычества? И не такие грешники, отринув от себя ложную веру, шли к Богу истинному, и Он их прощал и принимал в свое стадо, ибо милосерден к раскаявшимся.

– Ты не будешь чинить мне препятствий в моей вере?

– Это твой выбор, какому богу кланяться,

– А коли волхвы будут с тебя требовать?
– Это твой выбор, - нахмурился Ладомир.
– Богам жертвуют от сердца, а не по принуждению.

– Увезешь меня в Плешь?

– Нет. Возьму только старшего твоего сына Мечислава. Ему уже одиннадцать лет, пора привыкать к мечу. А ты здесь останешься хозяйкой. С тивунами и приказными я завтра сам поговорю - кто против слова твоего поперёк своё скажет, тому я спущу шкуру по приезде в Киев.

Рука его, лежавшая на животе, уже не казалось такой тяжёлой - если муж ей теперь Ладомир, то вправе спрашивать бабьей службы. А потому и приняла его безропотно, как и подобает замужней женщине принимать взалкавшего плоти мужа. Только бы не задохнуться в этой любви и не утратить мира божьего, отдав себя на волю языческих волн. И шёпот становится жарким против воли, и пальцы тонут в волосах никак с волчьей шерстью несхожих. Не волку подобен человек, а Богу, и надо сделать всё, чтобы в его душе не угасла Божья искра в тот момент, когда в животной близости рождается новая жизнь, ибо и эта жизнь тоже от Бога.