— Она хотела знать, как работает одно приспособление... Знаете, в стене есть нечто вроде переключателя... Ну так вот, короче, она хотела узнать, какая комбинация у стенного сейфа. Но мне не хотелось ее в это посвящать.

— Она сказала, зачем ей понадобилось узнать комбинацию?

— Нет. Но я могу предположить, что ей что-нибудь требовалось положить в сейф, разве вы сами об этом не догадываетесь?

"Уж я-то догадываюсь", — подумай Клинг. А Браун мысленно уточнил: положить что-нибудь вроде двенадцати тысяч монет.

— Огромное спасибо за время, которое вы нам уделили, — сказал Клинг. — Мы это очень ценим.

— Выпьете еще лимонада? — спросила она.

Томас Мотт, мужчина довольно неопределенного возраста: не то перешагнул сорокалетний рубеж, не то к нему приближался. У него были жесткие седые волосы, глубоко посаженные карие глаза, и все лицо, казалось, было вылеплено из алебастра. Браун определил на глазок вес: килограммов пятьдесят пять, а рост — не более ста сорока... Стройный, худенький, в плотно облегающих черных джинсах, красном хлопчатобумажном свитере и плетеных шлепанцах на босу ногу. Он гармонировал с сокровищами своей антикварной лавки на авеню Дриттел, как танцовщик — с труппой русского балета. Браун решил, что он — гомосексуалист. Во всех его движениях сквозило нечто сверхсубтильное, сверхделикатное. Но на пальце красовалось золотое обручальное кольцо.

Клинг не смог бы определить ни названия, ни происхождения ни одной антикварной вещицы в лавке, хоть вздерни его на дыбу или медленно поджаривай на вертеле. Но он безошибочно определил, что находится в окружении предметов необыкновенной красоты. Полированная медь или дерево, отшлифованное до такой степени, что казалось покрытым своеобразной мерцающей патиной; крохотные часики, тикавшие, как цикады; величественные напольные часы, своим боем создававшие контрапункт тиканью; красивые штофы, красные, как рубины, или изумрудно-зеленые; ящички с серебряной филигранью, бронзовые светильники с абажурами, всех цветов радуги. Здесь царил покой, как в храме. Клинг чувствовал себя так, словно находится в старинном соборе.

— Да, конечно, я знаю ее, — сказал Мотт. — Позор, ужасающий позор — то, что с ней случилось... Такое милое, милое существо.

— Почему она заходила сюда девятого? — спросил Браун.

— Ну, знаете, она же моя покупательница. Бывала здесь постоянно, знаете ли.

— Но девятого было нечто особенное? Так? — спросил Клинг. Он подумал о тех восклицательных знаках: целых четыре штуки.

— Нет, нет, мне ничего такого не приходит в голову. Не помню.

— А я вам напомню: в ее календаре это было подчеркнуто весьма выразительно, — сказал Клинг.

— Ну-ка, дайте взглянуть, — произнес Мотт.

— Вы ее очень хорошо знали? — вступил в разговор Браун, чтобы отвлечь Мотта.

— В такой же степени, как многих других моих клиентов.

— И в какой же именно степени?

— Но я уже говорил, она бывала здесь довольно часто...

— И называла вас Томми?

— Все мои клиенты меня так называют.

— Когда она была здесь последний раз?

— По-моему, на прошлой неделе.

— Не в прошлый ли понедельник?

— Ну, я затрудняюсь...

— Ага, значит, девятого числа?

— Допускаю, что, может быть, и так.

— Мистер Мотт, — сказал Клинг. — У нас возникло предположение, что мисс Брауэр считала для себя очень важным приехать сюда именно в прошлый понедельник. Вдруг вы знаете — почему?

— О, — начал он.

"Сейчас расколется", — подумал Браун.

— Ага, теперь вспомнил! — сказал Мотт. — Это из-за стола.

— Какого еще стола?

— Я сказал ей, что жду поступления из Англии. Стол дворецкого. У дворецких есть такие особые столы.

— Когда вы ей об этом сказали, мистер Мотт?

— Ну... где-то в прошлом месяце. Она тогда заходила несколько раз. Ведь я вам уже говорил, что она постоянно заходила... При каждой оказии...

— Постоянно? Правильно, — сказал Браун. — Таким образом, когда она была здесь в прошлом месяце, вы сообщили ей о столике дворецкого...

— Да. Сказал, что это поступит из Англии примерно девятого. Вот что я ей сказал.

— А что представляет собой такой стол? — спросил Клинг. — Ну, вот это — столик дворецкого?

— Ну, это... Я бы вам показал, но, боюсь, что он уже ушел, то есть продан. Солидный, вишневого дерева, почти даром — тысяча семьсот долларов... Я подумал, что она нашла бы для него местечко в своих апартаментах. Она записала дату возможного прибытия и сказала, что перезвонит.

— Но вместо этого приехала сама?

— Да.

— В понедельник девятого?

— Да.

— Вот, значит, какая это была срочность: вишневый столик дворецкого.

— Изумительная по красоте вещь, — сказал Мотт. — Но она не могла себе позволить эту роскошь... Насколько я понял, она снимала меблированную квартиру... Ну, а столик ушел буквально через минуту. Подумать только: всего тысяча семьсот! — Он поднял брови, сопровождая этим несколько экстравагантное движение руками, которое должно было выражать удивление.