Появление этого лица вызвало у Вивальди воспоминания о последующем визите к нему отца Николы, и он поинтересовался, допустили ли его в камеру стражники, или же он проник туда каким-то иным путем; на вопрос юноши монах ничего не ответил, а лишь улыбнулся, если только можно назвать улыбкой странное выражение, появившееся на его лице; он словно бы хотел сказать: «Неужто ты думаешь, будто я, служитель инквизиции, выдам тебе ее тайны?»

Однако Вивальди настойчиво повторил свой вопрос, ибо желал знать, удалось ли стражникам, которые были верны своему долгу, избежать грозившей им кары.

— Стражники блюли свой долг, — ответил Никола, — узнать о большем не пытайся.

— И суд убедился в их честности?

Никола с насмешливой улыбкой произнес:

— Суд в этом и не сомневался.

— Как! — воскликнул Вивальди. — Тогда почему же их держали под арестом, если их верность не вызвала подозрений?

— Довольствуйся тем знанием тайн инквизиции, какое дал тебе твой опыт, — мрачно отозвался Никола, — и не допытывайся до большего!

— О, это чудовищные тайны! — вмешался Скедони, долгое время молчавший. — Знай же, юнец, что едва ли не каждая камера, где томится узник, имеет потаенный вход, через который посланцы смерти могут незамеченными проникать к своим жертвам. Никола — один из таких страшных гонцов, и ему ведомы все скрытые пути убийц.

Вивальди в ужасе отпрянул от Николы, и Скедони умолк; но пока он говорил, Вивальди вновь заметил, что голос монаха необычайно изменился; юноша содрогнулся от звучания его не менее, чем от смысла услышанных им слов. Никола молчал, вперив в Скедони страшный, мстительный взор.

— Служба его была недолгой, — проговорил духовник, с трудом переведя взгляд на Николу, — итог его деяниям почти подведен! — При этих последних словах голос Скедони настолько ослаб, что был еле слышен монаху, который подошел ближе к его ложу, требуя пояснений. Подобие устрашающей улыбки мелькнуло в чертах Скедони. — Не беспокойся, очень скоро ты все поймешь!

Никола продолжал недвижно стоять возле ложа духовника, слегка наклонившись, как если бы хотел заглянуть ему в самую душу. Когда Вивальди вновь взглянул на Скедони, он был поражен внезапной переменой в его лице, на котором словно бы застыла слабая, но торжествующая улыбка. Однако, пока Вивальди смотрел, на лице Скедони отразилось волнение, через минуту уже все его тело сотрясали судороги, а из груди вырывались тяжкие стоны. Сомнений не оставалось: это была агония.

Ужас Вивальди и маркиза, который все еще порывался покинуть камеру, мог сравниться только с ужасом всех присутствующих: они, казалось, на какой-то миг преисполнились сочувствия, кроме Николы, который не шелохнувшись стоял подле Скедони и неотрывно смотрел на его мучения с язвительной усмешкой. Вивальди, с отвращением наблюдая за монахом, заметил вдруг, как лицо его исказилось и мускулы на нем непроизвольно дернулись, но продолжалось это совсем недолго. Монах, однако, отвернулся от прискорбного зрелища и при этом движении невольно схватился за руку стоявшего с ним радом служителя и оперся на его плечо, словно искал поддержки. Поведение его, судя по всему, свидетельствовало о том, что если он и торжествовал, наблюдая страдания врага, то все же не мог не содрогаться от их чудовищности.

Судороги у Скедони на какое-то время прекратились, и он лежал теперь неподвижно. Когда он приоткрыл глаза, в них была смерть. Он был почти без чувств; но вот проблески сознания стали к нему возвращаться и постепенно освещали его лицо; в нем отразились свойства его души и характера. Скедони шевельнул губами, как если бы пытался заговорить, и долгим взором обвел помещение, будто искал кого-то. Наконец из уст его вырвался стон, но язык недостаточно ему повиновался, чтобы произнести хоть какое-то слово; не сразу окружающие разобрали, что Скедони зовет Николу. Монах, услышав свое имя, приподнял голову с плеча служителя, который его поддерживал, и обернулся; Скедони же, судя по внезапно изменившемуся выражению лица, увидел монаха — и тут же в глазах его, сосредоточенных на Николе, вспыхнул прежний огонь злобного торжества, еще недавно столь заметного в его лице. Взгляд Скедони, казалось, неожиданно обрел разрушительную силу, приписываемую василиску; ибо монах, взглянув духовнику в глаза, словно бы застыл на месте, не в силах оторвать глаз от взора Скедони, в выражении которого он прочитал роковой приговор, торжество мести и коварства. Потрясенный ужасной догадкой, Никола смертельно побледнел, но в то же время невольная судорога исказила его черты, тело сотрясла дрожь — и с глухим стоном он рухнул бы на пол, если бы его не подхватили стоявшие радом. Видя его состояние, Скедони издал вопль столь дикий и ужасный, сдавленный — и вместе с тем столь громкий, исполненный ликования и, однако, столь мало похожий на человеческий возглас, что все присутствовавшие в камере — кроме тех, кто поддерживал Николу, — пораженные неодолимым ужасом, поспешно ринулись к выходу. Выйти, однако, никто не мог, поскольку дверь была заперта — в ожидании врача, за которым послали для расследования загадочного происшествия. Легко себе представить состояние оцепеневших от изумления маркиза и Вивальди, вынужденных свидетелей этого жуткого зрелища.

Повторить свой вопль демонического торжества Скедо-ни не удалось: судороги его возобновились, и он опять забился в конвульсиях, как раз когда врач вошел в камеру. Едва увидев Скедони, он объявил, что узник отравлен; то же самое он сказал и об отце Николе; при этом врач заметил, что, судя по силе произведенного действия, яд обладает слишком тонкими и необоримыми свойствами и не поддается противоядию. Он был готов тем не менее прибегнуть ко всем лекарствам, обычно предписываемым медиками в подобных случаях.

Пока врач отдавал прислужнику соответствующие распоряжения, судороги у Скедони несколько ослабели, но зато Никола явно находился при последнем издыхании. Муки его не прекращались, но он их не сознавал — и вскоре испустил дух, прежде чем успели принести требуемое лекарство. Зато к Скедони под его действием вернулась не только память, но и способность говорить; первым словом, которое он произнес, было имя Никола.

— Он жив? — с трудом вымолвил исповедник после продолжительной паузы.

Все окружающие хранили молчание, очевидное значение которого, казалось, вдохнуло в Скедони новую жизнь.

Присутствовавший здесь инквизитор, убедившись, что Скедони вполне владеет собой, почел целесообразным задать ему несколько вопросов касательно его теперешнего состояния, а также о причинах смерти отца Николы.

— Яд, — с готовностью отозвался Скедони.

— Но кто его отравил? — осведомился инквизитор. — Отвечая, помни, что ты находишься на смертном одре.

— У меня нет ни малейшего желания скрывать ни истину, ни мое удовлетворение, — возразил Скедони. Он вынужден был умолкнуть, потом добавил: — Это я умертвил его — того, кто хотел умертвить меня, — я же тем самым избегнул позорной кончины.