Голос Скедони вновь оборвался; сказанное далось ему с большим трудом и, по-видимому, истощило последние его силы. Секретарю, остававшемуся в камере, велено было занести слова Скедони на бумагу.

— Ты признаешься, следовательно, — продолжал инквизитор, — что отравил и себя, и отца Николу?

Скедони отозвался не сразу, но затем произнес:

— Да, я признаюсь.

Его спросили, каким образом он раздобыл яд, и потребовали назвать имя сообщника.

— У меня не было сообщников, — ответил Скедони.

— Кто же тогда передал тебе яд?

Медленно, с громадным усилием Скедони проговорил:

— Он был сокрыт в моей одежде.

— Вспомни, что ты умираешь, — настаивал инквизитор, — и не таи правды. Мы не в состоянии поверить твоему признанию. Раздобыть ад, будучи в тюрьме, невозможно, и равным образом невозможно предположить, будто ты нашел необходимым запастись им заранее. Признайся, кто твой сообщник.

Обвинение во лжи пробудило дух Скедони; поборов и преодолев на мгновение телесную немощь, он твердо выговорил:

— Это был ад, в который я погружаю кончик кинжала, с тем чтобы лучше защитить себя.

Инквизитор презрительно усмехнулся в знак недоверия к этому объяснению; заметив это, Скедони потребовал найти и осмотреть ту часть его одеяния, где сохранялся ад. Просьбу его удовлетворили — и в самом деле, в широком подгибе края монашеского облачения обнаружился зашитый там ад.

Однако же по-прежнему представлялось совершенно непостижимым, каким образом Скедони изловчился отравить Николу, который, хотя и пробыл с ним в тот день недолгое время наедине, вряд ли настолько доверял врагу, что мог принять от него какую-либо предложенную им пищу. Инквизитор, все еще движимый желанием разоблачить соучастника преступления, спросил у Скедони, кто помог ему подсыпать отраву отцу Николе, но исповедник был уже не в силах произнести ни слова. Жизнь стремительно его покидала; проблеск духа и характера, мелькнувший было в его глазах, исчез; взор его сделался тускл и недвижен; еще минута — и от некогда грозного отца Скедони остался только бледный труп!

Пока свершались все эти внушавшие трепет события, маркиз в сильнейшем смятении отошел к дальней оконной решетке темницы, где пытался выспросить у одного из служителей, каковые последствия происшедшее может возыметь для него самого; Вивальди же, охваченный ужасом, без устали требовал, чтобы поскорее принесли лекарство, могущее облегчить мучения, свидетелем коих он явился; когда лекарство принесли, он помогал ухаживать за страдальцами.

Наконец, когда худшее осталось позади, а свидетели скрепили подписями последние показания Скедони, всем присутствовавшим дозволено было покинуть камеру; Вивальди в сопровождении маркиза вновь отвели в темницу, где он должен был дожидаться решения Светой Палаты относительно своей невиновности, подтвержденной признаниями Скедони. Юноша был слишком потрясен только что разыгравшейся перед ним сценой, чтобы объясняться с отцом касательно семейства Эллены ди Розаль-ба; маркиз, пробыв некоторое время с сыном, отправился в дом своего друга.

Глава 12

Хозяин, неразлучно я с тобой Вплоть до конца пойду тропой любой.

Шекспир

Следствием признаний, сделанных Скедони на смертном одре, явилось распоряжение, поступившее из Светой Палаты, об освобождении Вивальди; не прошло и недели со дня кончины исповедника, как маркиз уже сопроводил сына из тюрем инквизиции под гостеприимный кров своего друга графа ди Маро, у которого жил с тех пор, как приехал в Рим.

В то время как они принимали чинные поздравления от графа и других вельмож, собравшихся, чтобы приветствовать освобожденного узника, за дверью послышался громкий возглас:

— Пропустите меня! Здесь мой хозяин — пропустите меня! Кто попытается меня задержать — пусть сам угодит в инквизицию!

Еще мгновение — и в зал ворвался Пауло в окружении слуг, которые, однако, медлили на пороге, опасаясь неудовольствия господина, и едва удерживались от смеха; Пауло же, ринувшись вперед, чуть не сбил с ног оказавшихся на его пути гостей, которые как раз в эту минуту выражали Вивальди свою искреннюю радость, склонившись в учтивом поклоне.

— Это мой хозяин! Мой дорогой хозяин! — восклицал Пауло, расталкивая вельмож в стороны.

Добравшись до Вивальди, он стиснул его в объятиях, беспрерывно повторяя одно и то же, пока голос его не прервался от переполнявшей его радости, и тогда он с рыданиями упал к ногам юноши.

Большей радости Вивальди не испытывал с тех самых пор, как встретился с отцом, и внимание его настолько было поглощено его преданным слугой, что он даже не вспомнил о необходимости принести изумленным гостям извинения за грубость Пауло. Лакеи пытались исправить причиненный последним ущерб: поднимали с пола выбитые им нечаянно из рук табакерки, отряхивали табак с камзолов, но Вивальди не обращал на это ни малейшего внимания; он всей душой разделял счастье слуги и, целиком поглощенный радостными переживаниями, словно не замечал, что в зале находится еще кто-то, кроме них двоих. Маркиз меж тем рассыпался в извинениях за причиненные слугой неприятности и одновременно обращался к нему с призывом вспомнить, в чьем присутствии он находится, и немедленно удалиться; маркиз тщился растолковать гостям, что в последний раз Вивальди и его слуга виделись в темнице инквизиции, с глубокомысленным видом добавляя, что слуга очень привязан к своему хозяину. Однако Пауло, будучи глух и слеп к настойчивым увещеваниям маркиза, а равно и к усилиям Вивальди заставить его подняться с колен, все еще продолжал изливать душу у ног хозяина:

— Ах, мой господин, если бы вы только знали, каким несчастным я себя чувствовал, когда выбрался на свободу!

— Да он бредит! — заметил граф, наклонившись к маркизу. — Вы же видите: от радости он впал в безумие.

— Как долго я блуждал у этих стен — чуть ли не всю ночь — и чего мне стоило их покинуть! А когда тюрьма скрылась из виду — ах, синьор! о святой Доминик! — я думал, сердце у меня разорвется на клочки. Меня так и подмывало вернуться туда и снова сесть за решетку; наверное, я бы так и сделал, если бы не мой друг — тюремщик, который бежал вместе со мной; я ни за что не хотел ему навредить; бедняга, он старался изо всех сил, лишь бы вызволить меня из темницы. Оно и вправду оказалось, что все к лучшему: ведь теперь я здесь, синьор, вместе с вами, и могу рассказать вам обо всем, что пережил, пока думал, что мы с вами больше никогда уж не свидимся.