Капрал глядел на него желтыми узкими глазами. И не отвечал.

–  Я нездешний. А ты?

–  Сверху, с гор,- проговорил капрал.

–  А что это за место?

–  Какое?

–  Где нас расстреляют. Что видно-то оттуда?

Он умолк и подал капралу знак, чтобы тот посветил ему лампой.

–  Что видно?

Только сейчас вспомнил он, что всегда смотрел вперед, с той самой ночи, когда пересек горы, оставив старый дом под Веракрусом. С тех пор назад не оглядывался. С тех пор полагался только на себя, только на свои собственные силы… А сейчас… не смог удержаться от глупого вопроса - что за место, что оттуда видно? Наверное, просто для того, чтобы избавить себя от подступавших воспоминаний, от внезапной тоски по тенистым папоротникам и медленным рекам, по вьюнкам над хижиной, по накрахмаленной юбке и мягким волосам, пахнущим айвой…

–  Вас отведут в задний патио,- говорил капрал,- а видно… Чего там видно? Стенка, голая, высокая, вся пулями исковыренная,- кто сюда попадет, всех…

–  А горы? Горы видно?

–  Правду сказать - не помню.

–  И многих ты тут… видел?…

–  У-ух…

–  Небось кто стреляет, больше видит, чем тот, кого?…

–  А сам ты разве никогда не расстреливал?

(«Да, но никогда не представлял себе, не задумывался о том, что можно в эти минуты чувствовать, что и мне тоже когда-нибудь придется… Поэтому нечего тебя расспрашивать, верно? Ты убивал, как и я, без оглядки. Поэтому никто не знает, что в этот миг чувствуют, и никто ничего не расскажет. Вот если бы можно было вернуться оттуда, рассказать, что значит услышать залп, ощутить удары пуль в грудь, в лицо. Если бы рассказать всю правду, может, мы больше не стали бы убивать, никогда. Или, наоборот, стали бы плевать на смерть… Может, это страшно… А может, так же просто, как родиться… Что знаем мы с тобой оба?»)

–  Слышь, капитан, галуны тебе более не понадобятся. Отдай мне.

Капрал просунул руку сквозь решетку, а он повернулся к двери спиной. Стражник засмеялся, хрипло и глухо.

Яки что- то зашептал на своем языке, и он медленно пошел к каменному ложу, потрогал горячий лоб индейца, прислушался. Речь лилась плавно, как песня.

–  О чем он?

–  Рассказывает. Как правительство отняло у них исконно индейские земли и отдало гринго. Как они дрались, чтобы их отстоять. Тогда пришла федеральная армия и стала рубить руки мужчинам, ловить их в горах. Как привели всех вождей-яки на высокую гору и сбросили в море с камнем на шее.

Яки говорил с закрытыми глазами:

–  Тех, кто остался в живых, погнали длинными-предлинными рядами, погнали в чужие края, погнали на Юкатан, погнали из Синалоа…

–  Рассказывает, как шли они к Юкатану, как женщины, старики и дети их племени падали замертво на дороге. Тех, кому удалось дойти до хенекеновых плантаций, продавали, словно рабов, разлучая с женами. Как заставляли женщин жить с китайцами, чтобы они забыли свой язык и нарожали побольше

работников…

–  Но я вернулся, вернулся. Когда узнал, что война, я вернулся, с моими братьями вернулся воевать против зла.

Яки тихо засмеялся, а он, ощутив желание помочиться, встал, расстегнул штаны цвета хаки, пошел в угол - струя прибила пыль. Он нахмурил брови, подумав об обычном конце храбрецов, умирающих с мокрым пятном на брюках военного образца.

Берналь, скрестив руки на груди, казалось, выискивал в темноте и холодном мраке, там, за высокой решеткой, лунный отсвет. Порой из деревни до них долетал монотонный стук молотка, выли собаки. За стеной слышались приглушенные голоса. Он стряхнул с кителя пыль и подошел к молодому лиценциату.

–  Сигареты есть?

–  Да… Как будто… Вот.

–  Дай индейцу.

–  Я давал. Мои ему не по вкусу.

–  А свои у него есть?

–  Кажется, кончились.

–  Наверное, у солдат есть карты.

–  Нет. Пожалуй, не смогу сосредоточиться. Едва ли…

–  Спать хочешь?

–  Нет.

–  Ты прав. Нечего время терять.

–  Думаешь, еще пожалеем?

–  О чем?

–  О том, что время теряли…

–  Да, смешно.

–  Вот именно. Лучше вспоминать. Говорят, помогает.

–  Не так много прожито.

–  Согласен. Тут в выигрышном положении яки. Поэтому,, значит, ты и не склонен разговаривать.

–  Да. Впрочем, не совсем тебя понял…

–  Я говорю, яки есть о чем вспомнить.

–  Может, они вспоминают иначе.

–  Хотя бы об этом пути, из Синалоа. О чем он только что рассказывал.

–  Да.

–  Рехина…

–  А?

–  Нет, я так. Перебираю имена.

–  Тебе сколько лет?

–  Скоро двадцать шесть. А тебе?

–  Двадцать девять. Мне тоже, в общем, нечего вспомнить. А ведь жизнь в последние годы была такой неспокойной, такой переменчивой…

–  Интересно, когда люди начинают вспоминать свое детство, а?

–  Детство… Нет, это трудно.

–  Знаешь? Вот мы тут разговариваем…

–  Ну?

–  Мне припомнились некоторые имена. И они для меня уже ничего не значат, ничего не говорят…

–  Скоро рассвет.

–  Не стоит об этом думать.

–  Спина вся мокрая от пота.

–  Дай-ка сигарету. Эй, слышишь?

–  Прости. Вот. Может, ничего и не почувствуем.

–  Так говорят.

–  Кто говорит, Крус?

–  Понятное дело - те, кто убивает.