–  Ты-то как?

–  Хм…

–  Почему ты не думаешь о…

–  О чем? О том, что все пойдет по-старому, хоть нас и не будет?

–  Нет, надо думать не о будущем, а о прошлом. Я думаю сейчас о всех тех, кто умер в революцию.

–  Ну… Я помню Буле, Апарисио, Гомеса, капитана Тибурсио, Амарильяса… Других тоже.

–  Готов держать пари, что ты не назовешь и двадцати имен. И не только своих. А как звали всех убитых? Нет, не только в эту революцию - во всех революциях, во всех войнах… И даже умерших в своей постели. Кто о них помнит?

–  Дай-ка спичку. Слышишь?

–  Прости.

–  Вот и луна.

–  Хочешь взглянуть на нее? Если станешь мне на плечи,. сможешь…

–  Нет. Ни к чему.

–  Пожалуй, это хорошо, что у меня отобрали часы.

–  Да.

–  Я хочу сказать, что не следишь за временем.

–  Понимаю.

–  Мне всегда ночь казалась… казалась длиннее…

–  Проклятая вонючая дыра.

–  Погляди на яки. Уснул. Хорошо, что никто из нас не трусил.

–  Пошел второй день, как мы тут.

–  Кто знает. Могут войти с минуты на минуту.

–  Нет. Им нравится эта игра. Всем известно, что расстреливают на рассвете. А им хочется поиграть с нами.

–  Значит, он не такой скорый на решения?

–  Вилья - да, Сагаль - нет.

–  Крус… Ну разве это не абсурд?

–  Что?

–  Умереть от руки одного из каудильо и не верить ни в кого из них…

–  Интересно, нас выведут вместе или поодиночке?

–  Проще одним махом, не так ли? Ты ведь военный.

–  А тебя как сюда занесло?

–  Я тебе расскажу сейчас кое-что. Ей-богу, умрешь со смеху.

–  Выкладывай.

–  Я бы не рассказал, если бы не был уверен, что отсюда не выйду. Карранса послал меня парламентером с единственной целью - чтобы они схватили меня и были виновны в моей смерти. Он вбил себе в голову, что для него мертвый герой лучше живого предателя.

–  Ты - предатель?

–  Смотря как это понимать. Ты, например, воевал не думая. Исполнял приказы и никогда не сомневался в своих вождях.

–  Ясно. Главное - выиграть войну. А ты разве не за Обрегона и Каррансу?

–  С таким же успехом я мог бы быть за Сапату или за Вилью. Я не верю ни в кого из них.

–  А дальше?

–  В этом вся драма. Кроме них, никого нет. Не знаю, помнишь ли ты, как было вначале, совсем недавно. А кажется уже таким далеким… Тогда вожди ничего не значили. Тогда все думали о благе для всех, а не о славе для одного человека.

–  Ты хочешь, чтобы я хаял солдатскую верность наших людей? Нет, революция - это верность вождям.

–  Вот именно. Даже яки, который сначала шел воевать за свою землю, теперь сражается только за генерала Обрегона и против генерала Вильи. Нет, раньше было иначе - до того, как революция выродилась в войну группировок. В деревне, куда приходила революция, крестьяне освобождались от долговой кабалы, богатеи лишались своих богатств, политические заключенные выходили на волю, а касики теряли свои привилегии. Теперь посмотри, куда делись те, кто верил, что революция призвана освободить народ, а не плодить вождей.

–  Еще будет время…

–  Нет, не будет. Революция начинается на полях сражений, но, как только она изменяет своим принципам, ей конец, даже если она еще выиграет несколько военных сражений. Мы все в ответе за это. Мы позволили расколоть себя и повести людям алчным, властолюбивым, посредственным. Настоящей революции, последовательной и бескомпромиссной, к сожалению, хотят лишь люди невежественные и кровожадные. А интеллигенты хотят революцию половинчатую, которая не затронет их интересов, не помешает им благоденствовать, жить в свое удовольствие, прийти на смену элите дона Порфирио. В этом драма Мексики. Вот я, например. Всю жизнь читал Кропоткина, Бакунина, старика Плеханова, с детских лет возился с книгами, спорил, дискутировал. А настал час, и я пошел за Каррансой, потому что он показался мне человеком порядочным, которого можно не бояться. Видишь, какой я слизняк? Я боюсь голодранцев, боюсь Вилью и Сапату… «Всегда я буду человеком неприемлемым, тогда как люди, ныне приемлемые, таковыми останутся навсегда…» Да. Вот именно.

–  Душу перед смертью наизнанку выворачиваешь…

–  «Мой основной недостаток - это любовь к фантазиям, к невиданным авантюрам, к свершениям, которые открывают бескрайний и удивительный горизонт…» Да. Вот именно.

–  Почему ты никогда не говорил обо всем этом там, на воле?

–  Я говорил об этом с тринадцатого года и Лусио Бланко, и Итурбе, и Буэльне, и всем честным военным, которые никогда не стремились стать каудильо. Поэтому они не сумели помешать козням старика Каррансы, который всю свою жизнь только и знал, что сеял раздоры и плел интриги. А иначе у него у самого вырвали бы кусок изо рта. Потому этот старый пройдоха и возвеличивал всякую шушеру, всяких Пабло Гонсалесов, которые не могли его затмить. Так он расколол революцию, превратил ее в войну группировок.

–  Из-за этого тебя и послали в Пералес?

–  С поручением убедить вильистов сдаться. Будто мы не знаем, что они разбиты и бегут и что в панике хватаются за оружие при виде каждого карранклана. Старик не любит пачкать руки. Предпочитает оставлять грязную работу своим врагам. Эх, Артемио, такие люди не достойны своего народа и своей революции.

–  Почему ты не переходишь к Вилье?

–  К другому каудильо? Побыть, поглядеть, сколько он протянет, а потом перебежать к следующему и так далее, пока не очутишься у какой-нибудь другой стенки, под другим ружьем?