«мы взрослые люди», «надо головой думать потому что!», «если у них мозгов нет, что

поделать…», «рассуждай логически!», «ну, если использовать метод дедукции, то

получается, что…», « (имя) выносит мне мозг! Сколько можно мне мозги вносить?» и все

в том же роде по всем ассоциациям из серии голова-мозг-трезвомыслие-холодность-

беспристрастность суждений, а также нивелирование всего эмоционального как признака

незрелости, et cetera.

Вот так мы с И. стали лучшими друг для друга собеседниками.

Опаздывая, Дантес звонил мне и просил сообщить руководству, что он задерживается.

На вопрос, где он территориально, И. шутил: «В окопах Сталинграда», на что я

моментально реагировала: «Так дойди же скорее до Берлина, остальные все давно здесь».

У кофе-автомата мы пили преступно отвратительный латте из пластиковых стаканчиков,

которые я называла Граалями. «Хочешь Святой Грааль?» означало предложение пойти

взять кофе. Потом магнетизм сакральной чаши распространился на все емкости с водой,

протягивая мне бутылку минералки, Дантес торжественно провозглашал: «Грааль!» В

здании с исполинской надписью «Schmerz und Angst» на крыше, внизу, в коридорах

стояли кулеры с водой, холодной и горячей на выбор, однако, ввиду набирающей обороты

июньской жары, бутылки в кулерах убывали с завидной быстротой. Замученные, мы с И.

липли по стенам учебного филиала, пока не нашли подсобку, с которой двадцатилитровые

канистры с питьевой водой в темноте громоздились друг на друга. Тогда он указал на них

рукой и вымолвил первый свой чудесный неологизм: «Вон где граалечки стоят!»

На ставших мерзотно долгими выходных, помню, валяясь в машине, пока мой Б.,

сжимая в руках скипетр-руль, пытался одолеть растянувшийся на десятки километров

Большого Города затор из-за одного очень вредного светофора, я крутила в руках карту

автомобильных дорог, и смотрела на топографическое изображение пристанционного

поселка, где живет Дантес. Чужие, невиданные земли зачаровывали меня, в те края

ходили электрички, эти железнодорожные гробы, там стояли ларьки с «пойлом», там

трудно найти работу, там нужно выживать, ох, как выживать! В цепочке, где первое звено

– выживать, второе – жить, и последнее – реализовываться, я и Дантес плакали о

диаметрально противоположных вещах. Мне не хватало реализации, большей

востребованности морскими слезами и выплюнутой кашлем кровью написанных текстов,

ему же – финансовой надежды убить хотя бы день завтрашний, выжить сегодня и дожить

до утра. Но в целом общая печаль, разная печаль, разносортная, но такая

однознаменательная печаль невидимым, прозрачным, но крепко-цепким суперклеем

сблизила меня и Дантеса всего за какие-то ничтожные пару недель. Мы были не просто

идеальными собеседниками, мы были сшитыми половинками одного мозга (Nota bene:

мозга, а не сердца!), собратьями по разуму, связанными пуповиной неудовлетворенности

этим миром обостренного художественного чутья и закаленного в жизненном опыте

цинизма, мы были взрослыми людьми с холодным интеллектом, не могущими

налюбоваться друг на друга, на воплощение идеального самого же себя – так, по крайней

мере, нам совершенно искренне виделось и именно в это нам совершенно честно

верилось.

В день рождения жены Дантеса мы вдвоем решили выпить пива после напряженных

трудовых часов.

Тогда, прежде чем лобового столкновения страшным по мощности удара объятием

впервые соприкоснутся наши белые воротники и черные волосы, я произнесу

полурастерянно-полураздасадованно: «О черт!» А спустя некоторое время дома открою

блокнот и сделаю в нем следующую заметку: «28 июня. «В этом нестерпимом пожаре»

между мной и им, обоюдно зажатыми в тисках наших тихих семейных гаваней и

отчаянно изголодавшихся по любой феерической новизне, достаточно одной спички».