безумно, ты, наверное, глядя на меня такую сейчас, просто умер бы от смеха.

И мы оба такие худые, мы все мысли договариваем друг за другом. Последний раз ты

ел позавчера, я могу не есть вообще, и непонятно, откуда берется столько сил:

просыпаться каждый день в несусветную рань, чтобы нестись, сбивая прохожих, на

полусогнутых идти до ближайшей очередной (которой тысячной по счету?) лавки, и

можно хохотать, можно рыдать от счастья, можно зарываться друг другу в плечи еще

немного, еще сорок минут, до начала рабочего дня.

Ты сказал, что никого никогда так не любил. Я ответила не помню что. Я спросила, нет

ли под обшивкой сознания дебильных фантазий том, что у них всех всё заканчивалось

скукой и привычкой, а мы с тобой – особенные, мы – боги, мы бы провели пешком через

Анды тех несчастных, живших в горах в разбившемся самолете. Нет ли такой мысли, что

я – возможно, и есть та единственная, что у нас-то точно все будет по-другому.

И ты сказал. Твой взгляд опять стал таким, который мне больше всего нравится –

остекленевшим. Ты сказал, что до последнего не хотел этого озвучивать. И если бы ты

мог быть, хоть в самой бредовой идее, тем самым единственным для меня, я-то у тебя

давно единственная. Та самая. Те самые, кого искали по миру и никогда не находили. И

что у нас точно все было бы по-другому.

Мы встретились под часами, до этого ты сорок минут смотрел на мои окна в нашем с Б.

стеклянном дворце на улице имени Ротшильда. В аэропорту мы купили дорогой и

вкусный латте. Мы были андеграундом – в джинсах и футболках, в кедах, никакого дресс-

кода, такие нереально худые. После занятий впервые ели вместе. Я ела греческий салат.

Ты ел пиццу и наедался одним кусочком. В зале ожидания ты сказал, что больше нет ни

имен, ни фамилий, ни года, ни людей, а есть только мы с тобой как одно целое, потому

что мы с тобой и есть одно целое, и это лето. И ткань, как нам идут любые ткани, и жара,

духота, свалявшиеся волосы, как это все прекрасно.

Ты сказал, какой капец, когда теряешь контроль над собой. Когда знаешь, что любовь

а) умирает; б) превращается в дрянь; но не можешь перестать ляпаться. Ты сказал, мы

влипли.

Мы смотрели друг на друга, пока ели, пока вытирали лоб в душном самолете, ехали,

как мялся воротник, как пачкались глаза. Я сказала. Ты сказал. Все было одно и то же, что

бы кто из нас ни говорил – мы говорили одни и те же вещи.

Ты спросишь меня, какой я группы крови, и на мой ответ скорчишь рожицу: «Ох,

аристократия!».

Тогда

я,

приложив

руку

ко

рту,

изображу

полуиндейца-

полунеандертальца, намекая на первых обитателей земного шара с первой группой крови.

И я решу купить в автомате на перемене шоколадку. Только пружинка заела, и шоколадка

не выпадает в окошечко. Тогда ты подойдешь к автомату и потрясешь его немного, чуть

не опрокинув на себя, и я получу свою шоколадку. Правда, пока ты будешь раскачивать

автомат, я со смехом умозаключу вслух, что, дескать, вот они, методы добывания пищи у

представителей первой группой крови. Ты подкинешь в огонь еще немного дров, для

полноты картины, «чтобы мой образ у Кристабель сложился еще более полноценным», и

покажешь удостоверение, эти водительские права на трактор, или что-то подобное, очень

забавное и сельскохозяйственное.

Я изрисую твою тетрадь краткими резюме: «Monsieur Dantes, geboren am 1 Juni in

Stepnogorsk»9. Буду называть Степногорск Штепногорском. Ты подаришь мне ручку,

голубую с серебряными звездочками, моего любимого цвета и орнамента, она и писать

будет тоже блестками. Ты стырил эту ручку у своего малолетнего сына, стыдно!

Когда мы признаемся что совместная трапеза – это так интимно, вдруг кто-то из нас

сможет разлюбить, увидев, как другой ест? Пицца с греческим салатом топят айсберг

смущения, кажется, мы даже не так уродливы, пережевывая еду, сидя за одним столом

забитый тестом рот напротив рта с оливками. Я цепляю одноразовой вилкой фетаки,

угощаю тебя, а потом ты говоришь, что обожаешь сладкие сыры, такие, например, как