символизма, он жаждет художественной модальности и у него сносит крышу, когда я

читаю Генриха Гейне на немецком. Дантес впадает в интеллектуальный экстаз и не хочет

выныривать, даже когда запасы кислорода практически на нуле. Возвращаясь в мир

классно пожаренной говядины, он хныкает, что всё вдруг становится черно-белым,

блеклым и тоскливым.

И здесь мы оба упускаем из виду главный подвох. И. хочет арт-хауз, кубофутуристов и

орден восточных тамплиеров, а я этим живу. Я живу синими ключиками Дэвида Линча и

Гермесом Трисмегистом. А Дантес, в свою очередь, живет выездами на шашлыки с

приятелями, а также коклюшем их сына и остальными детскими болячками.

Алоиза страдает. Ничто не причиняет большего страдания, как созерцание того, что

сезонами принесенной на лапках пыльцой строимые медовые соты вдруг рушатся, словно

карточный домик. Крапом вверх карты разлетаются по столу, а Дантес продолжает

вытаскивать из рукава одного джокера за другим. Она носит блузку с леопардовым

орнаментом! Вопиющая безвкусица! И – это уже интереснее – как я мог этого не

замечать раньше? Бедный, бедный Дантес, всё, чего он хотел – это нормальная

домостроевская ячейка общества, он же не виноват, что Алоиза так внезапно оказалась

глупой и необразованной курицей? Я спрашиваю его, почему, если его это настолько

бесит, не стоило бы обратить на это внимание раньше. Вразумительного ответа не

следует, я закуриваю «Мальборо». Несчастная Алоиза курит дамские ароматизированные

сигареты и даже не подозревает, что далеко-далеко, в Большом Городе, ее даже за это

нещадно костерит дорогой супруг.

Выйдя из декрета, она устраивается продавщицей в мебельный магазин одной фирмы,

совладельцами которой являются родственники моего мужа Б., великие мебельные

магнаты. Директор придирается к Алоизе по пустякам, она расстраивается, у нее аллергия

и надо делать уколы, вот уж действительно, беда не приходит одна. Дантес, стреляя у

меня «Мальборо», продолжает размышлять вслух: «Вот она болеет… А мне даже не

жалко. Просто не хочется ее видеть, и всё. Но мне жалко ее бросать, кому она нужна

такая? Если бы у нее было какое-нибудь уродство, я бы ее, понятное дело, не бросил, а так

– что терять?» О Дантес, окрыленный поэзией немецкого экспрессионизма, расправивший

гордые крылья и поднявшийся над обывательской суетой! Он верит сейчас в то, что

говорит. Сегодня он будет жаться к склизким стенам тамбура и прыгать с платформы в

целях экономии, но сегодня он – Творец собственной судьбы, Демиург, не материя, но

чистый дух, утонченный и непонятый убогим миром художник.

Ближе к апофеозу всего Алоиза, оказывается, еще и внешне его больше не устраивает.

Ни тебе похудеть после родов, ни прическу сделать. «Сделала она себе химию и в рыжий

покрасилась – было прикольно. А потом все это отросло, она волосы в хвост соберет, как

у кобылы и ходит. Почему бы не изменить прическу, чтобы мне понравиться?» У меня

уже нет подходящих ответных реплик на эти стенания. «Послушай! – говорю я Дантесу, -

какая разница, в хвосте волосы или распущены? Рыжие или русые? Ведь ты принял

человека таким, какой он есть давно, смысл сейчас жаловаться на однообразие?» И,

немного поразмыслив, добавляю:

– Есть вещи, которые ты либо принимаешь, либо нет. Мы с Б. никогда не станем

дергать друг друга на тему причесок. Это личное дело каждого. Но есть вещи, которые ты

в силах изменить, если тебе все так обрыдло.

– Например? – интересуется Дантес.

– Например, твоя жена носит темные очки со стразами. Эти очки – преступление против

хорошего вкуса. Подари ей другие очки, дорогие и дизайнерские.

Моя резолюция явно разочаровывает Дантеса. Сегодня даже мне не понять его тонкую

душевную организацию.

– Тебе не понять этого, Кристабель, - горестно вторит он моим догадкам, - какая

разница, какие очки она носит? Пусть она хоть панталоны носит – главное, чтобы мне

мозг не выносила!

Я уже открываю было рот, чтобы выкрикнуть: «Хватит выкручиваться! По-моему она

тебе мозг уж точно не выносит!» Но почему-то я молчу.