бортпроводника. Клео глянцевая, даже когда не спит в долгих ночных рейсах, ей всегда

есть чем замазать синяки под глазами.

Хозяйка дома в Черных Садах, фрау Нахтигаль, звонит мне и будит меня, она просит

подыскать новых съемщиков жилья, так как мы съехали раньше срока, обозначенного в

договоре, дом в Черных Садах тоже неуклонно становится прошлой жизнью, я же пишу в

режиме реального времени, и черт, это выносит мне мозг, о да.

Когда закончу рукопись, оболью голову чернилами и снова стану черноволосой. Это

заставляет меня продолжать, я возвожу идею сублимации в культ. Моя бедная

Кристабель, о, как у нее болели ножки в начале этой каторжной работы, она ругалась на

то, что никому в мире не нужно настоящее искусство, а настоящее искусство всегда

внесомненно соответствовало ее художественным предпочтениям и подвергалось строгой

цензуре, продиктованной, опять же, субъективными суждениями. Когда закончу

рукопись, уеду на край света и буду жить в хижине на берегу озера. Когда закончу

рукопись, вылью на голову чернила и солярку – то будет ритуал поклонения книжной

сестре

Аякса,

прорисованной

раннее

до

крайностей,

до

карикатурности,

гиперболизировано нервнобольной анорексичкой, мне бы хотелось закопать ее снова в

парке Уссурийска, лишь бы подержать мертвую кукольную руку еще хоть на миг. О,

Аякс, тебя не было рядом, пока я ляпалась по всю эту дрянь здесь, по другую сторону

существования, тебе хорошо, Der Mertwez, брат Андрейка, ты даже мысленно не

прикидывал на собственные плечи те свинцовые горы и каменные шпили соборов, что я

держу на своих куда более расшатанных плечах ежемгновенно.

Я перечитываю все отправленные когда-либо письма, еще раз их перечитывает Б., я

спрашиваю, есть ли в посланиях Дантеса какая-либо текстологическая ценность? Когда я

называю нашего общего знакомого ходульным карликом с поросшей мхом спиной, И.

пишет мне в ответ многое, и смешное, и хором отображающее, но не несущее никакой

текстологической ценности. Б., анализируя всю переписку, итожит, что я пишу забавно,

впрочем, как всегда, а Дантес «подхихикивает в ответ». В словах Дантеса нет образности.

Я спрашиваю его напрямую, куда подевалась метафоричночть и его мышления? Почему

читать его стало так скучно? Или образности никогда и не было? Как резко меняется угол

видения или точка зрения, стоит перестать примерять ее на себя и льститься.

Мой издатель и душеприказчик Макс Брод наотрез отказывается печатать

свеженаписанное, пока я не изменю все имена. Он отказывается печатать

свеженаписанное, называя это «романтичной слизью с маринованных грибов».

– Соберись, К., - говорит мне Макс в Большом Городе, - ну соберись же, сколько можно

печалиться? Как там тебя зовет муж? Кэти? Так вот, соберись, Кэтрин. Возьми себя в

руки, Кэтринхен!

– Не смей произносить этот суффикс никогда в жизни при мне! – вскакиваю я из-за

стола в кафе. - Никаких уменшительно-ласкательных суффиксов! Никогда не смей

называть меня Кэтринхен, Кристабельхен, никогда, я ненавижу это слюнтяйство!

– Наконец-то! – радуется Макс, - а теперь запомни, К., что твоя книга в таком виде –

такое же слюнтяйство, как и «Кристабельхен».

Я лежу на ковре, в магическом круге блокнота, печатной машинки, телефона, плеера,

зеркала, ID-карты, пропускающей во все аэропорты мира, ключей от пикапа Toyota Hilux,

и клочьев моих выдранных расческой и пианинными пальцами белокурых прядей. Я

лучше вижу, все врачи это говорят. И кардиограмма лучше стала. Так было после ЭКГ, я

дошла до лечебницы в студеный мороз, доехала, они облепили меня резиновыми

присосками, датчиками и проводами, снег мягко падал за окном кабинета кардиолога.

Следующим утром, когда Клео летит в Бордо, на одном из переездов, экспрессом

проносясь мимо трезвонящей будки подле шлагбаума, пишу Дантесу текстологически

ценную смс «Heartbeat Frost»39, подразумевая морозный полдень на процедуре ЭКГ. А он

не видит. Он спрашивает, сдала ли я кровь, он сдал, успеет ли он вовремя пройти