зависли с Дантесом в какой-то командировке, сидели на скамейке под пальмами, песок на

береговой линии скрипел под ногами. Тогда И., задумчиво глядя на море (он впервые

увидел море при мне, разумеется. Я же так и не увидела Аякса в море, о черт), сказал, что

в детстве ездил с родителями в пустыню Каракумы. И перевел. «Кара – черный, кум –

песок», - поведал мне Дантес. А я думала, Боженька, домой, скорее домой, поскорее бы

домой. Не на улицы имени Ротшильда, как всем было выгодно фантазировать, обеляясь, а

именно домой. Оттуда, кажется, это было на Бали, я срочно телеграфировала Алоизе,

чтобы та держала своего мужа подальше от меня. И больше мы с Дантесом никогда не

встречались.

То было уже на самом закате. Относя очередной больничный лист, выписав новые

очки, в которых снова было видно все предельно четко – старые не справлялись с этой

задачей, нужны были линзы помощнее, опустив забрало новых усиленных диоптрий,

стекло потолще, я вошла в службу бортпроводников. Поднялась на лифте на шестой этаж,

зашла к врачу, дабы вручить больничный и получить допуск на полеты.

Врач попросил меня поставить роспись в какой-то их таблице. Он произнес: «А здесь

будьте добры, поставьте свою…», и я закончила предложение за него: «Сигнатуру!»

Его это удивило и позабавило. Он сказал, что по-французски слово звучит как

«сигнатюр», а я воззвала к латинским истокам и уперлась в то, что все медики когда-то

изучали латынь. Таким разговором мы и докатились до моего тайного писательского

труда, и врач попросил меня упомянуть в «X-Avia» авиационную медицинскую службу. Я

пообещала ему написать об этом, но забыла узнать его имя. Но то было уже на закате.

Обман лопнул мыльным пузырем в кабинете предполетного медицинского осмотра.

Раз уж теперь я заменяла Клео (ибо, как выяснилось, всегда ею и была), то мне

необходимо было побольше разузнать деталей из жизни инфернальной стюардессы.

Теперь я то и дело оглядывалась во все зеркала, на свои золотые пуговицы синего пальто,

солнечными бликами отражавшиеся в стеклах лифта; теперь я то и дело оглядывалась на

незнакомых людей в форме, улыбающихся мне в коридорах, холлах и брифинговых:

«Привет, Клео». И все это время я думала, скорее бы вернуться домой, только бы не

закашлять при них здесь, только не при враче.

Клео в островах. Пхукет в Индийском океане, Андаманское море. Один коллега,

высоченный и худой, как телеграфный столб, даже выше и худее Дантеса, рассказывает

про город Анадырь (табличка: «Прежде, чем покинуть столовую, убедитесь в отсутствии

белого медведя!»). Там же, в островах, в пятизвездочных отелях под пятью звездами

Южного Креста, я прочитаю вслух на немецком языке предупреждение не заплывать

слишком далеко, и этот телеграфный столб, скажет, что я изменила его представление о

немецком, и попросит почитать ему вслух на немецком еще, еще чуть-чуть, хоть один

абзац, последний абзац, пожалуйста, Клео, почитай мне еще на немецком! Там же, в

островах, небывалой силы привычкой из меня вырвется: «Монсьер Бортпроводникъ!», и

мой новый коллега так наивно вырулит диалог: «Давай просто «сэр Бортпроводник», м?»

И никто слыхом ни слыхивал ни о каких амурных перипетиях. Действительно, что это за

Монсьер Бортпроводникъ такой?

Монсьера уже и в самом деле нигде не видно. За пару дней до финала я, детектив-

инкогнито, очнувшийся от амнезии, копаюсь во врачебных таблицах, пытаясь отыскать

свое полное имя. Она ведь говорила, что училась в Праге, верно? Я ищу, бегаю по списку

вверх-вниз, и, наконец, нахожу. Шестьсот сорок пятым номером в таблице

бортпроводников шестьсот шестьдесят шестого отделения авиакомпании «Schmerz und

Angst» я нахожу саму себя. Там так и написано: «Kleo Nuselsk'a, stevardka»41.

Так вот какая у меня, оказывается, фамилия! Повинуясь неугомонному любопытству, я

пытаюсь найти в этом же списке Монсьера И., но его нет. Е.И. здесь попросту не

существует. Тогда я смотрю в графу, где все оставляют «сигнатюры», и старательно

высматриваю знакомую роспись. О чудо! – и ее тоже нахожу. В круге росчеркнутая «И…»