сих пор потерянно-безымянная. А Жан-Батисту рок-звезды не нужны. Его жена была и

остается воплощением всего того уюта и тепла, который зовется в журналах

«женственность». Мира, сладко пахнущая кокосовым парфюмом, Мира, готовящая на

кухне креветки в соусе терияки, Мира, всегда готовая меня обнять, погладить по голове

и прошептать «бедный мой кролик, ну не расстраивайся» мне в ухо во время очередного

приступа дурного настроения.

На один из праздников она и Жан-Батист подарили мне пластмассовые серьги в виде

электрогитар. Это было прелестно. Я с каменной физиономией ковыряла вилкой салат и

слушала «Led Zeppelin». Всегда мечтала стать Джимми Пэйджем. Мои родители были

как всегда крайне озабочены тем, что я ни черта не ем. А Жан-Батист поджал губы и

сказал им: «Возраст у нее сейчас тяжелый, что поделать…».

Жан-Батист был моим святым покровителем, таким же опекуном, как и Мира, но

только способным притвориться, будто действительно понимает, что я чувствую.

Когда он в последний раз уезжал от нас, Мира оставалась. Она поехала провожать его в

аэропорт. Жан-Батист попрощался с моими родителями, расцеловал меня в обе щеки и

пошел к выходу. Мира ждала его в машине во дворе. Тогда-то я и поняла, что, если есть

что сказать, то надо говорить. Я выбежала в коридор и крикнула: «Жан-Батист,

можно тебя на секундочку?» Он улыбнулся, как всегда (как у него всегда получалось так

по-доброму улыбаться?). «Да, Анюта, ты что-то хотела?» Тут я выдаю тираду: «Жан-

Батист, я пишу роман и одного из героев списала с тебя, я хочу издать свою книгу, она

будет про Владивосток и про меня саму, про моего мертворожденного братика

Андрейку, про Миру и про тебя, о Жан-Батист!»

Он, разумеется, удивился. Спросил, как будет называться роман. Я ответила: «521

SUR. Это как код нашего региона на автомобильных номерах, только в зеркальном

отражении». Жан-Батист посмотрел на меня таким непередаваемым взглядом, каким

бы Иисус смотрел на ребенка-шизофреника, нападающего на собственную тень с ножом.

Он был таким взрослым. И бесконечно добрым. Его глаза говорили за него сами – он меня

жалел.

Бог мой, вот это маразм. Какой позор. Стыд и смерть! Стыд и смерть! Жан-Батист

решил, видать, что я просто маленькая девочка-психичка, как жалко бедную чокнутую,

подумал он. С нежностью, конечно же, подумал. Потому что Жан-Батист всегда был

святым и великодушным. Он ни за что не стал бы смеяться над моим нелепым лепетом.

Не стал бы злорадствовать и ржать вдвоем с Мирой. У него для этого было слишком

большое сердце. Настолько большое, что за пару секунд оно до краев заполнилось

жалостью ко мне. А еще десять секунд спустя эта жалость добралась до его глаз, и я ее

увидела. Как саму себя в зеркальном отражении.

«Анюта, я так тронут. Наверное, у моего героя в твоей книге будет небольшая роль,

да?» На этом вопросе я уже захотела, чтобы он поскорее ушел. Уставилась на обои в

коридоре. Фиолетовые ромбики. В несколько рядов. Во множество рядов. Чертова куча

рядов фиолетовых ромбиков – да кому в голову взбрела идея такого бредового рисунка на

обои?

Я выдавила из себя какую-то совершенно кривую полуулыбку. Я сказала ему «до