занимался оружием… Так же, как и мы потом… Мой дорогой друг одевался скромно и

неприметно, ничего кричащего, яркого, за исключением разве что одного зеленого

шарфика, но и тот смотрелся очень стильно.

В ноябре у нас на работе была вечеринка, я открыла ему дверь: он стоял, весь

замерзший, с коробкой, в которой было шесть бутылок вина Божоле Нуво, держал ее

ледяными тонкими пальцами, его шапка сползла набок, закрыла половину лица, и только

один темно-карий глаз, заиндевевший на ноябрьском уличном холоде, сверкал из-под

грубо и крупно связанной шерстяной ткани.

Нет, мы были едва знакомы. Ни слова друг другу, кроме повседневного «Bonjour!»

возле кофе-машины в полдень, не говорили. По характеру я очень стеснительная, да и не

пристало порядочной девушке первой заговаривать с мужчиной. Жан-Батист тоже не

делал никаких шагов в мою сторону, поэтому всё обстояло тихо и без лишних

эмоциональных всплесков, чего, к сожалению нельзя было сказать о моих отношениях с

коллегами, резко ухудшившихся.

Наверное, то была какая-то психологическая неприязнь. Или они на подсознательном

уровне чувствовали, что у меня на самом деле есть деньги и власть, и завидовали. Не буду

ничего утверждать. Начальник повысил меня до должности управляющей отделом. Пока

была секретаршей, коллеги женского пола дружно звали меня пить с ними кофе-чай и

хрумкать шоколадки. А когда я стала занимать пост, равный им по значимости, мигом

возник страх, ненависть и ужас. Начался психологический прессинг, по-детски нелепый,

вроде как со мной перестали здороваться, хихикали за спиной, и все время красноречиво

вздыхали, дескать, как жестока судьба их наказала – чертовски трудно сидеть в одном

кабинете с этой «сраной япошкой», которая не реагирует на провокации. Мне было легко

с ними: выстроенной стратегии их бойкотирование и смешки не имели, а я всегда знала,

что лежит во внутреннем кармане моей сумочки, и привыкла сохранять невозмутимость.

Полезный навык, между прочим. Когда тебя обижает в школе сосед по парте и ты в слезах

говоришь об этом маме за ужином, а на следующий день обидчика и всю его семью

стройной шеренгой увозят в морг: тут поневоле станешь спокойным человеком. Просто из

одного осознания собственной силы. И безнаказанности, да простит Господь мою

семейку. Если бы я срывалась на каждый косой взгляд в метро, половины населения

планеты уже бы давно не существовало. Ну, половины населения Японии точно. Поэтому

я и стараюсь всегда оставаться беспристрастной и хладнокровной. Потому что не зря ведь

было заповедовано нам уметь прощать.

Только поняла я это, увы, слишком поздно. Два месяца держала спину прямо,

подбородок высоко, приходила на работу и покидала ее, мысленно рисуя вокруг себя

защитные круги, стеклянные купола, магические щиты. Что только подливало масла в

огонь армии моих ненавистников. Разумеется, они ждали другого. Хотели, чтобы я

расплакалась в туалете, а потом вышла и проблеяла «ребята, ну давайте жить дружно».

Проклятие кота Леопольда – смотрела этот мультик с маленькой Аней. Эх, мы все ведь

пацифисты… Но именно тогда мне не хотелось прогибаться. В первую очередь потому,

что эти люди были никем для меня, и, положа руку на сердце, проблемы были не у меня, а

у них. Поэтому я продолжала учить язык, читать Флобера и… молчать.

Нападки усилились. Когда со стороны любой человек мог наблюдать следующую

картину – моя напарница Мари Б. стоит на столе, хлопает себя по крутым бокам и орет в

мой адрес что-то крайне грубое и оскорбительное, а я сижу за соседним столом и, как ни в

чем ни бывало, печатаю отчет, смотря только в монитор, я решила, что с меня хватит. Не

гонений и оскорблений, а психоза и гротескных сцен. Поэтому чудесным снежным утром

двадцать пятого декабря я достала отцовский пистолет, и убила всех, кто сидел со мной в

одном кабинете.

Никогда не забуду это ощущение первого живого выстрела по живому. Отдача в руку

была, кажется, во много раз сильнее, чем на тренировках с учителем и неодушевленными

деревяшками. Раз – и пергидрольные локоны Катрин И. становятся насквозь мокрыми и