Это прекрасное стихотворение дополнено другими, говорящими о художественном идеале поэта, оказавшемся близким и композитору. И не случайно Б. Асафьев процитировал слова одного из романсов ор. 1, считая их своего рода программой всего творчества Мясковского:

«Тут не раз - писал Асафьев - при соприкосновении с теми страницами его произведений, где он «маскирует» свою искренность и душевность иглами колких интонаций и якобы сложной механикой рассудочных звукосопоставлений,- вспоминается поэзия Баратынского и его стихи, которыми Мясковский воспользовался для одного из своих обаятельных юношеских романсов:

Не ослеплен я Музою моею:

Красавицей ее не назовут…

ибо у нее нет ни склонности, ни дара «приманивать изысканным убором, игрою глаз, блестящим разговором». Но зато как поражен бывает мельком свет

Ее лица необщим выраженьем,

Ее речей спокойной простотой…» [1],

[1] Б. В. Асафьев. Избранные труды, т. V, стр. 124.

«стр. 38»

Выбор стихотворений в этом цикле, как видим, не только не случаен, но даже в какой-то мере программен. Музыку романсов сам композитор впоследствии оценил строго, назвав романсы всего лишь «вполне грамотными» [1]. Однако мы вряд ли ошибемся, сказав, что в этом раннем опусе уже видны лучшие качества музыки Мясковского: искренность чувства, глубина мысли и тот отпечаток «необщего выражения», который заставляет узнавать музыку композитора по немногим тактам. Достаточно сравнить их с более ранними романсами опуса второго, гораздо более пестрыми и несущими отпечаток самых различных влияний, чтобы почувствовать, что в цикле на слова Баратынского уже совершился строгий и продуманный отбор выразительных средств.

Лирика первого опуса очень сдержанна, проста, классически уравновешенна. Каждый романс - это выражение какого-либо одного образа, одного состояния, мы не найдем здесь глубоких внутренних контрастов. И в масштабах всего цикла отдельные романсы скорее дополняют друг друга, чем контрастируют. Размышление и созерцание - так можно было бы кратко определить содержание всех романсов цикла: и афористических лаконичных романсов-монологов («Мой дар убог», «Муза», «Болящий дух врачует песнопенье», «Бывало, отрок…», «Очарованье красоты») и романсов-картин («Чудный град» и «Наяда»).

В музыкально-стилистическом отношении цикл «Размышления» ближе всего к поздним романсам Римского-Корсакова, в частности к его элегической лирике («О чем в тиши ночей», «Октава») с ее напевной декламационностью, выразительным интонированием поэтического слова, явным перевесом вокальной партии над инструментальной. Но в большем внимании к деталям , в свободе музыкального развития (в пределах всегда ясной композиционной схемы) уже ощутимы тенденции, присущие музыке двадцатого столетия.

Примером может служить романс «Муза». Композиция романса является своего рода «равнодействующей»

[1] Н. Я. Мясковский. Статьи, письма, воспоминания, т. 2. М., 1960, стр. 11.

«стр. 39»

двух сил: музыкального равновесия и симметрии (типа ABA) и непринужденного развития поэтической речи, затушевывающего цезуры между строфами.

Свобода и непринужденность поэтической речи проявляется и в таких частностях, как система рифмовки, не повторяющаяся ни разу; в трех четверостишиях использованы все возможные комбинации рифм - и перекрестные (a b а b), и парные (a a b b), и опоясывающие (a b b a). Таким образом, это стихотворение, по существу, не делится на строфы , поскольку строфа есть законченная, завершенная композиционная единица, соизмеримая с другими, аналогичными.

Казалось бы, столь свободно развивающееся стихотворение должно «сопротивляться» музыкальной интерпретации в статичной и уравновешенной трехчастной форме.

Но в трактовке Мясковского трехчастная форма приобретает очень большую гибкость, отражая все особенности поэтической речи.

Мелодия первой части (соответствующей первому четверостишию) декламационна, она тонко отражает и ритмику и интонации поэтической речи. В то же время она достаточно обобщенна, и потому некоторые интонации приобретают тематическое значение, независимое от слов, с которыми они были связаны при первом появлении [1]:

[1] Отметим особое значение, отведенное здесь тритоновой интонации, что весьма типично именно для декламационных мелодий (напомним, например, начало романса Даргомыжского «Мне грустно»).

«стр. 40 »

Средняя часть романса использует уже знакомые интонации в ином композиционном и ладогармоническом освещении. Так, вторая фраза первой части становится начальной фразой середины, далее вычленяется и секвентно варьируется характерная тритоновая интонация.

Грань между серединой и репризой затушевана и гармонически (реприза не имеет никакого гармонического предыкта) и мелодически; из-за небольшого изменения начальной фразы реприза воспринимается скорее как продолжение, чем как начало нового раздела.