— Ты перестала бояться, — после затянувшегося молчания усмехнулся он. В его глазах светилось некое восхищение. — Почему ты перестала бояться?

Он чуть отступил, окидывая меня каким-то новым взглядом.

Я молчала. Не думаю, что я перестала его бояться, но если он так решил, пусть так и будет. Я, правда, не знала что лучше, чтобы он думал, что я по-прежнему его боюсь, или больше нет.

Я все еще была его пленницей в этом подвале, на цепи, без каких-либо прав. Я все еще хотела выбраться отсюда. Хотела, чтобы эти дни стали далеким, страшным сном.

Но я больше никогда не хочу думать, что он сломал меня. Не хочу, чтобы верил, что ему это удалось.

Слова бабушки придали мне силы. Она верит в меня. Всегда верила. И я не могу сдаться сейчас.

Пока я жива, все еще можно изменить.

— Ты думаешь, тебе больше нечему бояться? — усмехнулся вдруг Адам, когда я так и не ответила. — Думаешь, что как бы ты не выводила меня из себя, я никогда не применю того, что будет выше твоих пределов? — Его губы искривились в снисходительной улыбке. — Тогда ты лучшего мнения обо мне, чем я того заслуживаю.

— Поверь, мое мнение о тебе не может быть хуже, — прошептала я, взглядом давая понять, что думаю о нем.

— Грейс, Грейс. — Его рука переместилась на мое лицо и погладила по щеке. Я не поверила этой ласке. Чувствовала, что после нее последует нечто плохое, но я не собиралась впадать в панику.

Чтобы он не придумал, я это вынесу.

— Ты совершенно ничего не знаешь обо мне, — пробормотал он у моего уха. — И ты ошибаешься, если считаешь, что тебе больше не надо меня бояться.

Я не сопротивлялась, когда он снял с меня шерстяное платье-свитер и подвел к стене, из которой торчали два металлических кольца. Достал из кармана джинсов два отреза шпагата и привязал ими мои руки к кольцам. Металл был холодным и неприятно касался кожи. Кажется, я начала дрожать, но мысленно приказывала себе не паниковать и сохранять спокойствие.

Мой страх будет для него слишком большой наградой.

Он уже подвешивал меня на цепях и заставлял висеть несколько часов подряд. Не думаю, что в этот раз может быть хуже.

Я очень на это надеялась.

Мои руки были надежно привязаны к кольцам, но боли я не испытывала. Закончив с веревками, Адам отошел от меня на несколько шагов, и слегка наклонив голову, окидывая меня медленным взглядом с головы до ног.

— Это истинное удовольствие, видеть тебя такой.

Он усмехнулся, нагло глядя в мои глаза. Я ни словом, ни взглядом не выразила, что думаю по этому поводу.

— Думаю, это следует оставить на память, — заметил мужчина, достал из кармана смартфон и навел его на меня, фотографируя.

У него явно пунктик с этими фотками. Я только надеялась, что эти кадры не попадут в интернет. Впрочем, если я хоть что-то знала о нем, то могла не переживать по этому поводу.

О нет, делиться снимками, где я раздетая, униженная и покоренная им он не станет.

Закончив фотографировать, он отложил телефон и стал раздеваться. Сначала избавился от свитера, после снял серую футболку, но джинсы оставил.

Ясно, сначала решил поиграть, прежде чем перейти непосредственно к делу.

Мои глаза оставались безучастными, когда я смотрела на обнаженный торс Адама. Сложен он был превосходно, но если бы не занятия в спортзале, не было бы этих сексуальных рельефных мышц и отчетливо проступающих кубиков пресса.

Прежде, глядя на его тело, я всегда в тайне мечтала быть накрытой им. Не раз во время занятий сексом — точнее сказать траханьем — я настолько теряла голову от сумасшедшего удовольствия, что оставляла борозды от ногтей в его упругой, гладкой коже. Когда моя фантазия заходила слишком далеко, а голову затуманивало возбуждение, я представляла, как вылизываю языком это умопомрачительное тело с головы до ног.

Идиотка!

Адам подошел ко мне, и я приготовилась, что сейчас он сделает что-нибудь отвратительное, причинит мне боль ударом по лицу или сдавит так, что появятся новые синяки. Старалась дышать ровно и глубоко. Рано или поздно он наиграется, и со мной все будет в порядке.

Я справлюсь.

Но он не стал меня бить, выкручивать или применять что-либо из приемов садиста. Едва касаясь, провел пальцами по коже в местах, где остались его следы, словно завороженный рассматривая синяки.

— Нравится своя работа? — не скрывая презрения, спросила я.

Он поднял глаза на меня, долго смотрел, ничего не говоря, но потом все же нарушил молчание:

— Это не самое худшее, что я мог сделать с тобой, — без тени насмешки, серьезно произнес он.

Едкий ответ замер на моих губах, когда я всмотрелась в его глаза. В них не было его обычного раздражения, ярости или чрезмерного, непоколебимого превосходства. Но я видела печать обреченности, уверенности в неотвратимости. Будто было что-то гораздо страшнее, что он мог сделать со мной.