Цепь? Черт возьми, что он собрался с ней делать? Не меня ли на нее посадить?

В томительном ожидании время размыло свои рамки, и казалось, минуты растягиваются в тревожную бесконечность. Лишенная зрения, я напрягла слух до предела своих возможностей, но понять, что делает Адам, было сложно. Что-то, что, скорее всего мне не понравится. Что-то, что должно будет научить меня не совать нос, куда не надо.

— Знаешь, мы можем обойтись без этого, — хватаясь за последнюю соломинку, дрогнувшим голосом пробормотала я. — Я и так поняла, что не стоит лезть в твои дела. — Я шумно сглотнула: голос плохо подчинялся мне. — Тебе не обязательно доказывать мне это другими способами.

Я слышала, как тихо хмыкнул Адам. Подойдя ко мне, он крепко обхватил пальцами мое лицо, с нажимом провел по губам, наверняка смазав помаду.

— Думаешь, мы можем обойтись без дополнительных мер? — обманчиво-уступчивым тоном спросил он.

Я знала, что он играет со мной, желая продлить мои терзания. Не верила, что он передумает. Слишком велико было его желание воплотить задуманное, чем бы это ни было.

Здесь, сейчас, он был полным обладателем моего тела, моей воли. Я полностью принадлежала ему, и только от него зависело, что будет со мной. Тщетно просить, умолять, плакать. На него не подействует, не стоит тратить силы.

— Нет, Грейс, это необходимо, — не дождавшись от меня ответа, негромко проговорил он. — Для меня это необходимо.

Я старалась не принимать близко к сердцу мрачные нотки, прозвучавшие в его словах. Слишком обреченным казался его голос.

Для него это необходимо? Разве это делается не ради наказания, чтобы я усвоила урок? Нет, конечно же. Он делал это, потому что нуждался в этом, а мое наказание было лишь прикрытием для его извращенного желания.

Я сжала челюсти и старалась не проронить ни звука, когда его руки коснулись моей рубашки, рывком сорвав все пуговицы. Он желает видеть мои страдания, как я буду молить его о пощаде, дрожать от страха перед ним, теша его темное нутро, питающееся муками беззащитных жертв?

А вот хрен ему! И как бы все внутри меня не замирало от леденящего душу ужаса, как бы паника не скручивала мой желудок, я не доставлю ему удовольствия, показав это. Буду стойко молчать, пока сил хватит. Пока смогу терпеть!

Не торопясь, без суеты, он полностью раздел меня, сняв даже ботинки и носки. Он не трогал мое тело без необходимости, как мне показалось, специально избегая прикосновений. Чего он боялся? Что может сдаться раньше, что его намерение причинить боль мне может пошатнуться?

— Подними руки, — ровным, лишенным эмоций голосом велел он, и я послушно подчинилась.

Он сомкнул на моих руках кожаные широкие наручники, а потом прицепил их на что-то, чего я не могла увидеть. Но я больше не могла опустить руки. Я знала, что скоро они затекут, и мышцы будут ныть от такого положения, но все равно стойко молчала. Пусть хоть всю ночь так продержит, не стану умолять его!

Адам подтянул цепи, и мои голые ступни едва касались паркета.

Черт, а вот это уже совсем не хорошо! Если он оставит меня так надолго, мне трудно придется.

— А теперь, Грейс, хорошенько подумай над тем, что ты совершила, — удовлетворенно произнес он. — Я дам тебе для этого достаточно времени.

Дверь хлопнула, и я почувствовала, что осталась одна.

Он даст мне достаточно времени? Сколько: час, два, три, день, неделю?

Нет, столько я не протяну. Так и помру, прикованная наручниками к потолку.

«Так, Грейс, держись! Не кисни, только держись! Все будет хорошо, и ты выберешься из этого дерьма».

«Пусть бесится, пусть изворачивается, как хочет в попытке довести тебя до помешательства, ничего у него не выйдет. Ты сильная, ты не Камилла, ничто не заставит тебя покончить с собой».

Нет уж, я слишком дорожила своей жизнью, я любила жить. Кончать жизнь самоубийством из-за разыгравшегося придурка не для меня.

Не знаю, сколько прошло времени, как он ушел, но скоро мои мышцы начали затекать, а еще через короткий промежуток уже нещадно, болезненно ныли. Не самые приятные ощущения, когда твое тело вытянуто, как струна, и невозможно расслабиться, прогнать это зудящее напряжение.

Чтобы скоротать время и хоть как-то отвлечься от неприятного ощущения в теле, я стала тихонько напевать под нос.

Да что ж такое, сколько он собрался держать меня здесь? Садист проклятый!

Ужасно хотелось опустить руки, но стоило потянуть наручники, как они плотнее стягивали запястья. Терпеть с каждой секундой было все трудней, и я даже тихонько захныкала, мечтая о том, чтобы размять тело и расслабиться. А еще я немного замерзла. В комнате не было холодно, но я была полностью обнажена, и моя кожа покрылась мурашками.

По моим ощущениям, хотя думать ясно становилось все трудней, прошло не менее двух часов, когда я вновь услышала звук открываемой двери.