Мы приезжаем на шумную улицу. Я нехотя отстраняюсь, поднимаю тяжелый взгляд и вижу красивый, большой дом, переполненный толпой оголтелых подростков. Повсюду витает запах алкоголя, из окон рвется дикая, оглушающая музыка. И я недоуменно замираю, боясь даже представлять, что ждет меня внутри.

Порывисто слезаю с байка. Поправляю мятое платье, вытираю мокрые глаза и вздергиваю подбородок, желая выглядеть увереннее, желая заставить себя быть увереннее.

– Единственное, что я могу для тебя сделать – это больше ничего для тебя не делать.

Устало оборачиваюсь. Вижу напряженное лицо Андрея, его устремленный вдаль взгляд и бледные костяшки пальцев. Я не отвечаю. Не хочу с ним говорить. Или попросту не нахожу в себе сил или смелости. Не знаю. Почему-то мне кажется, что если я сейчас открою рот, то вновь заплачу, а мне нельзя больше плакать. Только не здесь. Только не при этих людях, которые так и ждут, когда я сломаюсь и разрыдаюсь у всех на виду.

Он тоже больше не произносит ни звука. Лишь переводит на меня взгляд и крепко стискивает зубы, будто ему больно в той же степени, что и мне. Но это вряд ли. Вряд ли он вообще понимает, что я сейчас чувствую. Люди толком-то и не способны друг друга понять. Они могут лишь притворяться, но это дело времени. Ощущения у всех нас разные и болевой порог – тоже. Они могут сказать, что знают, но знать не будут, и не потому, что вдруг решат обмануть, а потому, что попросту не сумеют идентично испытать то же самое.

Однако в какой-то момент, во мне все-таки что-то ломается, мы смотрим друг на друга слишком долго, и я хочу безмерно, отчаянно, чтобы он вдруг вскочил с места и забрал меня отсюда как можно дальше. Дальше от этих гнилых людей. Дальше от себя самого, коим он становится, находясь рядом с ними. Но ничего не происходит. Мы оба понимаем: ничего хорошего ни его, ни меня не поджидает в будущем, но мы не сопротивляемся. Он уезжает. А я иду в дом. Он понимает, что не простит себя за это. А я понимаю, что не смогу это пережить.

В доме полно подростков. Все они кричат, пьют, танцуют и забивают помещение едким, мутным дымом от сигарет или наркоты. Я вижу, как она девица сидит верхом на парне, как она лижет ему шею, и с отвращением отворачиваюсь. Прохожу мимо орущих дрыщей, для которых уже один стакан пива – смертельная доза, и поднимаюсь на второй этаж. Не знаю, почему иду туда. Наверно, чувствую, что Дима именно там. И что он меня ждет.

Заглядываю в комнаты. Постоянно натыкаюсь на какие-то потные, сосущиеся парочки и уже сама едва сдерживаюсь от тошноты. Неужели у богатеньких подростков нет иных вариантов? Или трахаться на подобных вечеринках – особая традиция? Обряд посвящения? Привилегия высшего класса?

Я открываю очередную, широкую дверь и удивленно застываю на пороге. Здесь пусто. Как же так вышло, что гормональные бомбы не заметили свободного уголка? Не могу стоять на ногах и решаю отдохнуть. Запираюсь, иду к кровати и устало присаживаюсь на ее край. И что дальше? Было бы классно, если потолок вдруг рухнул и придавил меня с безумной силой, и я бы прекратила дышать, и сдохла бы. Да, точно было бы интересно.

Дверь вдруг открывается. Входят три человека. Один из них выше остальных, красивее и опаснее. И он смотрит на меня, не скрывая улыбку, будто подтвердились его самые худшие опасения.

– Как прошел вечер?

Издевка в словах Димы должна меня задеть, но я не реагирую.

– Как обычно.

– Ничего интересного? Ни рыжего ублюдка, ни дыры в его голове?

– Ничего, - гортанно шепчу я.

Блондин стремительно подлетает ко мне. Осматривает платье, лицо, плечи. Облизывает сухие губы и вдруг со всей силы стаскивает меня с постели. Я падаю на пол. Через страх и смятение поднимаюсь на ноги. Хочу выпрямиться, как вдруг вновь падаю навзничь от того, что он бьет меня по лицу.

– Ты хотя бы представляешь, сколько стоит мое терпение? А твой характер? Я думал, мы поняли друг друга и решили не ссориться.

– Мы и не ссорились, - равнодушно шепчу я, пытаясь подняться, но вдруг чувствую его пальцы на своих плечах. Они порывисто тянут меня вверх, впиваясь под кожу.

– Вставай! Ну же! Извиняйся. Как можешь. Как умеешь. Или как твоя мамочка, а? Что она делала? Что входило в спектр ее услуг?

– А как извинялась твоя мамочка?

В глазах у Димы проскальзывает нечто безумное. Он внезапно грубо бьет меня по лицу, и я отворачиваюсь от вспыхнувшей по всему телу боли. Глаза наливаются слезами. Открываю рот, хочу закричать, как вдруг слышу звук рвущейся ткани. Грудь сжимает дикий, лютый ужас. Пытаюсь вырваться, восклицаю:

– Нет! – и чувству, как блондин сдирает с меня юбку, разрывая ее на две части. – Нет!

Я опять кричу, извиваясь всем телом, вырываясь наружу изо всех сил, однако Дима так крепко прижимает меня к себе, что мне даже дышать сложно. Уже через пару секунд, он кивает двум своими невидимым дружкам, и они оказываются по бокам от моего тела. Крепко хватают за руки, за плечи, в то время как блондин элегантно сбрасывает на пол пиджак. Я ору. Знаю, что никто меня не услышит, но отчаянно взвываю к помощи, надрывая легкие и глотку.