Приступ отходит. Невольно улыбаюсь и бурчу:

– Нашел, о чем думать.

Внезапно на мои плечи ложатся еще чьи-то руки. Они крепко стискивают часть меня, часть Саши. Ярослав выдыхает и касается колючим подбородком моей щеки.

– Вы такие милые, - лепечет он. Сильнее обнимает нас и мечтательно растягивает губы в улыбке, - мой брат – идиот. Единственная от него польза – наркота, которой он закупается в Мексике.

– Отличная польза, - подбадривает Саша.

– Возможно. Но от него не пахнет также вкусно, как от Зои. И еще мы не можем тискаться и пускать телячьи нежности.

– Определенный минус.

Мы кладем одеяло на лобовое стекло Тойоты, достаем выпивку, орехи, печенье и ложимся на капот. Саша укрывает меня вторым покрывалом, затем тянет на себя правый угол, а Ярый, завистливо, левый. Так и лежим на горячем металле, рассматривая ночное, махровое небо, которое из-за алкоголя кажется живым. Плавающим. Хотя, кто знает, может, так и есть. А мы просто разучились подмечать подобные вещи. Отпиваю отвратительное, горько пойло и кривлю губы:

– Гадость.

– Лекарство, - поправляет меня Саша. Отбирает бутылку и тоже делает глоток. – Сегодня мы столько безумств сотворили. Но знаете, я впервые почувствовал себя живым. Дикость.

– Не нюхай больше, - язвительно поучает Ярый. – Это пафосно влияет на твой мозг.

– Рот закрой!

– Что?

– Я раскрываю тебе душу, - пьяно бормочет Саша, - а ты как всегда портишь мне кайф.

– Мы с мамой любили смотреть на небо, - внезапно отрезаю я, и парни по бокам замирают. Пялятся на меня, а я не обращаю внимания, продолжая также пристально и завороженно наблюдать за небом, которое сегодня греет меня сильнее ребят и даже сильнее алкоголя. Оно удивительно синее. Не черное. И от того в груди все переворачивается, скручивается и горит в истошных чувствах, ведь синий – больше не обычный цвет. – Мы ходили в парк аттракционов, брали билеты на чертово колесо, и крутились больше часа. Накупали всякой дряни, включали музыку – у нас с ней всегда вкусы совпадали – и не замечали, как наступал рассвет. Я думала, эти моменты вечны. Что они никуда не денутся. Что я всю жизнь буду ходить с мамой на это чертово колесо, и нас ничто не сможет разлучить. Мамы больше нет. А мне все кажется, что я до сих пор на небывалой высоте. И меня вот-вот притянет вниз. И я разобьюсь потому, что без нее не умею летать.

Вытираю глаза. Упрямо поджимаю губы и смотрю вверх, ожидая помощи у темной мглы, которая кроет в себе гораздо больше, чем может показаться. Но помощи нет. Мне становится жутко одиноко. Будто рядом не сжимает мою руку Саша. Будто рядом тяжело не дышит Ярый. Я одна во всем мире. На этом огромном, крутящемся шаре. И никому нет до меня дела. Мы цепляемся за близких, потом их теряем, потом оказываемся в тупом, отчаянном одиночестве и больше никого не любим. А зачем, если все уходят. А зачем, если это так сложно. Я хотела бы верить, что когда-нибудь пустота заполнится. Заполнится чувствами к человеку, а не временем. Ведь оно не лечит. Это самообман! Иллюзия! Оно сшивает. То пространство, что отведено для эмоций, исчезает с каждым потерянным нами близким человеком. И исчезает не потому, что не находится родственной души для уголка в сердце, а потому, что в сердце больше не находится уголков для родственной души. С рубцами, запечатанное долгими годами оно больше никого к себе не подпускает. Так неужели и я вскоре совсем прекращу чувствовать? Неужели я всегда буду испытывать безрассудное одиночество.

Неожиданно звонит сотовый. Ярый закатывает глаза к небу и рычит:

– Меня ищут.

– Мамочка? – Саша начинает хохотать. – О, мой сыночек, где же ты? Куда же ты пропал? Неужели до сих пор учишь геометрию? Алгебру? Французский? Обществознание?

– Нет, нет, мамочка, - подыгрываю я, понизив голос, - я изучаю историю происхождения сложного эфира, обладающего психостимулирующим действием.

– Химию, значит? Тогда ладно, учись. – Продолжает смеяться брат, и мы одновременно сгибаемся от смеха.

– Очень смешно. – Рявкает Ярослав и толкает меня в бок. – Вы обкурились.

– Так и есть!

– Так, все, заткнулись. Тише! Да, мам?

Парень спрыгивает с капота, отходит в сторону, а мы с Сашей резко затухаем, внезапно осознав, что нас никто не ищет. Может, Константин уже выбросил мои вещи из дома, а сына поджидает с толстенным, кожаным ремнем?

– Как думаешь, они злятся?

– Скорее всего. – Брат кивает. Кладет голову мне на плечо и со свистом выдыхает теплый воздух. Удивительно, как мы стали близки. Так привычно ощущать его свежий, мыльный запах, слышать его голос, видеть его безобразные веснушки. А мы ведь знакомы едва месяц. Но я уже не представляю, как жила без него раньше. Да, пустота не уходит. Однако дышать легче, когда он рядом. Будто Саша моя кислородная маска. – Думаешь, Соня вернется?

Растерянно поджимаю губы. Я не знаю, что ответить. Мне бы хотелось верить в то, что она в порядке, правда, уже тон Сашиного вопроса кажется мне неверным. В конце концов, вряд ли Софья осознанно ушла. Уверена, здесь нечто другое. Нечто ужасное и трагичное. Живот скручивается от неприятных мыслей, и я задумчиво замираю: вдруг ее уже нет в живых?

Ярослав возвращается с кислым лицом. Кидает в меня сотовый и рычит:

– Родители!

– Осторожно! – я ловлю телефон в воздухе и недовольно спрашиваю, - убить меня решил? Займи очередь.

– Мама никак не угомонится. Хочет, чтобы я вернулся домой.

– Давай, я ей позвоню и скажу, что ты уже взрослый чувак и способен сам контролировать свою картонную жизнь! – Саша с вызовом улыбается. – Пора поставить предков на место!

– Не вздумай.

– С чего вдруг? А?
– Брат выхватывает из моих рук телефон и спрыгивает с капота. – Так-так-так, что тут у нас. Где же номер мамочки?

– Эй! – злится Ярый. – Прекрати! Ты обкурился, парень! Хочешь, чтобы с меня кожу живьем сняли, да?