– Хотел наказать себя, а наказал и дочь, и любимую женщину, - сказал Николай.

* * *

Александру опять приснилось, что душит он отца своего, Павла. Павел хрипел, вырывался из-под батистовой подушки:

– Опомнись , сынок, остановись! За что?!

– А не помнишь, отец, как за три дня до убийства твоего, отдал ты приказ арестовать и сослать меня, единокровного сына и наследника твоего, вместе с женой Lise навечно в Шлиссельбургскую крепость…

– Знал я о заговоре, предотвратить пытался…

– Но не успел…

– Либо ты, либо я…

– Умри, отец…

– Сы-нок!..

* * *

В ужасе, в липком поту, Александр проснулся. Он лежал, разметавшись, в царской опочивальне на широченной кровати под голубым балдахином с вышитыми на нём облаками, солнцем, луной и звёздами.

Александр позвонил в колокольчик. Вошёл сонный долговязый камердинер с ничего не выражающим лицом.

– Одеться!.. В цивильное, - приказал Александр.

Камердинер побежал за фраком. Бесшумно, как тень. вошёл Аракчеев.

– Государь. Дело спешное. Против вас зреет заговор. У меня записка Бенкендорфа о тайном обществе…

Вошёл с фраком лакей. Замахав на него руками, Аракчеев выхватил у него фрак и начал помогать царю одеваться:

– Донос подробнейший, вся история тайного общества; его зарождение, развитие, разделение на две управы, Северную – в Петербурге, и Южную – в Тульчине, Василькове, Каменке; имена директоров и главных членов; цели: у Северных – ограничение монархии, у Южных – республика; способы действия : у одних – тайная проповедь. У других – военный бунт и революция с цареубийством…- торопливо говорил Аракчеев. Александр раздражённо, молча, движением, перебил его и широкими шагами пошёл по коридорам дворца:

– Не мне их судить и казнить: я сам разделял и поощрял некогда все эти мысли. Я сам больше всех виноват! Я – отец, они – дети. И казнь заговорщиков, будет не казнь, а убийство детей. Отцеубийством начал, детоубийством закончу!

– Ваше величество, это – лирика! Нужны решительные действия – сказал едва поспевавший за Александром Аракчеев.

Александр схватил Аракчеева за отворот генеральского мундира.

– Ты, говоришь, лирика… Нет, это не лирика. Это – совесть!

– Но высшие интересы России…

– Да оставь ты…Когда душа у меня страдает, какое мне дело до каких-то ещё интересов… И, граф, не входите ко мне в спальню без доклада. Я вас лишаю этой привилегии. Камердинер – профессионал. Он, когда одевает, не мнёт фрак, как вы…

* * *

Митрополит Фотий стоял на коленях на холодном полу Шлиссельбургского каземата. Молился:

– И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое он имели. И возопили они громким голосом. Говоря: доколе, Владыка святой и истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу

Завизжала на петлях тюремная дверь. появился в цивильном костюме бледный, сгоравший от внутреннего напряжения, Александр Павлович.

– Оставьте нас одних, - сказал Александр дежурному гвардейцу, вошедшему вместе с ним. Тот послушно кивнул, пряча явное недоумение прихотью государя, вышел.

– Знал, что придёшь, - удовлетворённо сказал Фотий, приподнимаясь и подходя к Александру.

– Прости , батюшка, - упал перед ним на колени государь, зарыдал, обнял рясу. – понял, какая сила в твоей слабости. Как могу я. убивший отца, покушавшийся на мать и братьев своих ради благ мирских судить тебя, только лишь прелюбодействовавшего с женщиной?!

– Не судите и не судимы будете… Причаститься не хочешь? Я тут причастия немного сохранил. Думал, если к смерти приговоришь меня, захочешь удушить аки пса приблудного, так причащусь перед казнью…

Фотий достал из-под рясы жестяную табакерку, на дне которой лежала вымоченная в вине просфирка, разломил её. Дал половину царю.

– Славлю Господа за великодушие Его. Христос посреди нас, - Фотий съел просфирку

– И есть, и будет! – горячо проговорил Александр.

– Не отверзи меня от Лица Твоего и Духа Твоего Святого не отъемли от меня… Пропадешь, царь. Вижу, что совестливый ты. Не в миру, а в церкви надо жить тебе. Хорошие правители – подонки; добрый, божеский человек царём быть не может. Не держись за царство, брось всё, уйди в монастырь…