– Как я люблю гулять у этого памятника, - сказал Александр, указывая на медного Петра.- Великий русский был император Пётр! Вид его укрепляет душу, подвигает на подвиг…

– Браво! Браво! – захлопал лейб-медик Вилье.- Я ваш новый врач, государь, а не политик. Я иностранец… Но за долгие годы, что я провёл в России, вы первый, кто гордо сказал « русский». До этого мне казалось, что никто из жителей вашей страны не любит родины и не уважает своей национальности…

– А ведь тут пропасть,- задумчиво протянул Фотий, глядя на Медного всадника, - если конь опустит копыт, всадник полетит к чёрту. Очень неустойчивая конструкция…

– Да… костей не соберёт, Фотию подошёл Николай и тоже задумчиво посмотрел на памятник.

Они втроём отделились от остальных. В стороне остались Аракчеев, Вилье, дамы; они беседовали о последних светских сплетнях, хохотали. Отдельно держались офицеры-гвардейцы. Третьей группой стояли форейторы.

– Вот змея под копытами лошади – крамола, революция….- указал Александр на памятник.

– Вы думаете? – усмехнулся Фотий. – А Пушкин говорит, что с него-то, с Петра, и началась революция в России.

– И самодержавие – с него же, - добавил Николай.

– Да, крайности сходятся, - подтвердил Фотий. – ну, так как же мы, господа, мы-то с ним или против него?

– Не знаю, не знаю, как мы, архимандрит, то есть, митрополит, а вы. наверное с ним, - сказал Фотию Николай.

– Спаси , Господи, мир погибающий…- перекрестился Фотий.

Николай Петрович внезапно схватил его за руку, ту самую, которой он крестился. На её безымянном пальце был чёрного металла перстень с серебряным числом «71».

– Позвольте вашу руку, святой отец…

Фотий без видимого волнения протянул кисть.

– Дело в том… дело в том…- Николай закопался в карманах мундира, - ч то у меня с недавних пор оказался другой, точно такой же перстень… Одна дама, - Николай выразительно посмотрел на Александра, - просила по нему найти оскорбителя одной своей хорошенькой подруги.

Фотий спокойно взял перстень, протянутый Николаем:

– Вряд ли есть ещё такой третий… Лет пять- шесть назад при неясных обстоятельствах я потерял свой перстень. Он был мне дорог, и я заказал у ювелира аналогичный… Где вы его обнаружили, великий князь?

Николай и Александр переглянулись.

Солнце теплило медь неживого всадника, протянувшую медную длань за Неву в пустынные чухонские болота.

Анна в простом домашнем платье сидела у окна в своей комнате при театре, вышивала салфетки. Анна не знала, отчего, но пальцы против воли выводили на салфетках анаграмму царствующей династии. Вечерело.

В комнату вбежала её дочь, Оля, шустрая симпатичная девочка в розовом платье в горошек и белых кружевных панталончиках:

– мама! Мама! Смотри, каких я нарвала подснежников! Здесь недалеко, в лесу, сразу за театром! Сейчас мы будем вить венок, чтобы сделать из тебя мама, царицу, Елизавету Алексеевну. Я знаю, она тайно играет некоторые роли в наших спектаклях...

– А ты считаешь, что твоя мама хуже царицы Елизаветы Алексеевны? – Анна привлекла дочь к себе, нежно поцеловала в щёки и лоб, пропустила меж пальцев шелковистые золотые детские волосы.

– Нет, мама, ты самая красива! Ты красивее всех цариц. Когда папа вернётся, он совсем-совсем не узнает тебя, так ты похорошела за последний год…

– Когда вернётся папа…- задумчиво прошептала Анна, прижав к себе голову ребёнка. Глаза её наполнились слезами.

– Я совершенно твёрдо знаю, мамочка. Что и папа наш очень красивый. Самый красивый на земле. Красивее царя Александра и князя Николая. Он совсем не такой страшный. Как тот мерзкий поп, который испортил тогда спектакль во дворце…

– Олечка-болтушка! Потрепала Анна дочь, быстро и умело свившую венок и теперь укладывавшую его на голову матери.

– Мама, а когда приедет папа?

– Я думаю, что не скоро…

– Скоро! Скоро! Скоро! Я вчера подралась с Ленкой, дочерью актрисы Митрохиной из-за того, что она сказала, что у меня папы совсем нет, что меня аисты в капусту принесли. Это её саму аисты в капусту принесли, а у меня папа есть!

– Драться нехорошо, милая моя…

– Мама, ты говорила, что папа моряк, что он поплыл вместе с Беллинсгаузеном в Антарктиду. Но корабли Беллинсгаузена уже вернулись, а папы всё нет…

– Он приедет дочка, обязательно приедет. Если он любит нас, он вернётся…