– Государственные дела, не ваше дело! – начал Аракчеев.

– Елизавета, Lise… нам нужно объясниться. Здесь можно говорить смело, все посвящены, - Александр огляделся, как бы ища поддержки, он боялся потерять запал. – Наши отношения нельзя больше оставлять так. Ты думаешь, я ничего не вижу, ничего не знаю, мне ничего не доносят, - Александр подозрительно оглядел камер-лакеев. – В данном случае моя жизнь мне дороже внешних приличий. Я пришёл обвинить тебя в государственной измене и попытке цареубийства. Доказательства самые веские…

– А себя ты в этом ещё не обвинил?! – дерзско отвечала Елизавета.- Ты учитель, я – ученица, я училась у тебя 11 марта на примере отца твоего Павла. Убить мужа – не так страшно, как отца…

– Елизавета, мы не одни!

– Только что можно было говорить всё что угодно, а теперь нельзя! Ты же сам сказал, что все здесь посвящённые. И Аракчеев, и офицеры, я вижу знакомые всё лица – и все были в ту мартовскую ночь, только на четверть века состарились…! Давай уж начистоту. А не так – с двумя правдами…

– Я был грешен, а ты грешна сейчас Елизавета. Я покаялся, потом на моей стороне сила…

– Ах так! – Елизавета сорвала с пояса у зазевавшегося офицера пистолет, направила на Александра.- Покаяние твоё – фикция, его не пощупать руками, а что касается силы…- она взвела курок, - то пусть завтра все европейские газеты напишут о неслыханном скандале – в России императрица застрелила безвольного никчёмного императора…,- Елизавета отшвырнула пистолет, - Впрочем, ты и этого не стоишь. Двадцать пять лет я правила Россией из-за твоей спины, нашёптывала тебе в постели, но теперь я хочу явной власти, и я её получу, как бы не пытались некоторые обманщики и проходимцы занять моё место!
– Елизавета с ненавистью оглядела Фотия и Аракчеева, презиравших слабость императора.

– Эх, Елизавета, - сказал Александр. – Если б ты знала, что хочешь отнять у меня то, за что я не держусь…

* * *

Мягкое утреннее солнце поднималось над полями. В ложбине ещё лежал туман, вытянувшись одной косматой полоской. Сине-розовая заря окрасила небо над далёким белокаменным монастырём. Редкие птицы проснулись и бесшумно носились под прозрачными перистыми облаками. Обрывки дымки плыли над речкой, замершей серо-голубой гладью. За речкой на огромном пространстве, оканчивавшемся низким кустарником, ходили в белых домотканых рубахах косари.

Оставив карету и офицеров охраны на холме под кущей раскидистых ракит, Александр, Николай, Фотий пошли насладиться красотами природы и искупаться в утренней реке. По тропинке, пролегавшей через скошенный луг, рассекая грудью пелену негустого тумана, они шли к реке, оставив за спиной карету, офицеров и загоравшееся алое солнце. Александр был в цивильном белом фраке с широкой итальянской шляпой, которой он широко размахивал. Восторгаясь божественными ощущениями утра. Николай в мундире бригадного генерала, Фотий – в привычной рясе.

– Какая красота! Какая гармония! – быстро говорил Александр. – Вечное царство осознанной необходимости.

– Осознанной за неё необходимости, - подчеркнул Фотий.

– Какая прелесть, вот посмотрите!- Александр сорвал пучок влажной травы и показал Николаю и Фотию.- Я не знаю, как называется эта трава, мы бесконечно удалились от природы, мы зовём её осокой, и вот осока и роса на ней, и каждая капля блестит и играет на солнце, будто в ней заключён целый блистательный мир.

– А вот ты сорвал и уже погубил, сорванная тобой трава – уже сено, - заметил Николай.

– Да, ты прав, - огорчился Александр. Больше не буду. Ах, господа, господа, как бы я хотел быть природой, изменяющейся, но не умирающей природой, вот этими вот облаками, полями, чудесной рекой, чтобы не стариться, не болеть, ничего не чувствовать и не знать, чтобы не огорчаться. Самое страшное для меня – страх смерти… Вы смеётесь надо мной, господа? А какое ваше самое заветное желание?

Они подошли уже к берегу реки, сели на невысоком песчаном обрыве. Николай принялся снимать мундир, чтобы идти купаться.

– Я больше всего люблю власть, - с улыбкой признался он. – Даже в детстве моей любимой игрой были солдатики. Мне хотелось быть старшим, командовать, и чтобы моя армия всегда побеждала. А теперь, я хочу власть не ради власти, а ради реформ, революции… Я как безумный, хочу видеть нашу бедную Россию великой, богатой, доброй, умной страной. Я хочу уничтожить крепостничество, сделать свободным труд вот этих косарей за рекой,- Николай указал на другой берег.

Фотий хрустнул сломанной веткой.