Натали вздрогнула. Она и Дантес быстро переметнулись взглядами.

– Бери мою жену, Натали Гончарову, не стой одиноко. А я останусь как перст. Художник должен быть одиноким. Как и философ. Да. Чаадаев?

– Саша! Прекрати. Как тебе не совестно! – воскликнула, брызнула слезами Натали. Трубецкой, как и все присутствовавшие, с трудом удерживал на лице принуждённую улыбку, долженствующую свидетельствовать, что ничего необычного не происходит, и хозяин дома просто шутит, а они все, его гости участвуют в шутке, которая очень нравится. Но правая лрожащая кисть его выдавала смущение, Трубецкой чувствовал благородное стремление вступиться и за Натали, и за сестер Гончаровых, и за Геккерена с ротмистром Ланским и Чаадаевым.

– Шучу я, ребята, шучу! Ещё минуту и я справлюсь с собой. Перестану, говорить горькую правду. Скорей касторовые перчатки, друзья, на наши звериные инстинкты! – подпрыгивая, Пушкин двигался по зале.

– Так не шутят, Саша! – крикнула Натали. Она заливалась слезами.

– Зачем вы так, господин Пушкин! – робко сказал Трубецкой.

– Потому что устал я! Устал я жить, притворяться. Ездить во дворец, кланяться, танцевать. Строить из себя верноподданного перед человеком, который сослал в Сибирь моих друзей.

– Тише, тише, Саша, - сказал Чаадаев.

– Посвящать ему оды, писать стихи, которые никому не нужны в моей семье, да и за пределами её. Мои стихи лишь красивое излишество, мир не рухнет без них. Лгать, что люблю свою прелестную жену, чувство к которой остыли.

– Ах!

– Плодить потомков. Участвовать в сегодняшней общественной случке, имеющей целью дать мужчинам более или менее постоянных наложниц, а женщинам – содержание.

– Ну знаете, господин Пушкин, хотя я и в вашем доме, - протянул Геккерен.

– Не думайте, что мы не найдём на вас управу, господин поэт, - гордо сказала до глубины души обиженная поведением Пушкина Александра. – Если вы муж нашей родной сестры, и мы вынуждены жить в вашем доме, это не даёт вам право оскорблять нас!

– Мы хотим мстить, и мы будем мстить! – воскликнула Екатерина. Все возмущённо зароптали. Пройдя мимо Александры, поддержав её пожатием плеча, Екатерина подошла к Пушкину, шепнула ему тихо на ухо, будто имея уже на него право:

– Зачем вы так? Выдай скорее за ротмистра Ланского, за Чаадаева, за Дантеса, а лучше за барона Геккерена, он богаче. Мне уже двадцать шесть лет. Ты же не столь жесток, чтобы оставить меня одинокой в тридцать один год, подобно Александре. Ей можно не помогать, с ней всё кончено. Выдай меня поскорее за кого-нибудь поприличнее, а приходить ночами я буду по-прежнему к тебе. Я люблю тебя!

Пушкин схватился за голову:

– Ха-ха-ха! – захохотал он. – Я схожу с ума! Я схожу с ума!

– Ну вот ещё одним сумасшедшим больше. Вдвоём не скучно, - меланхолически заметил Чаадаев.

Значительно вошёл камердинер Гаврила:

– Прошу тишины, дамы и господа. Его величество государь император всея Руси!

Николай I явился так в шедшем его строгому сухому лицу белом парадном мундире, прикрытом сверху тёмно-бордовой пропитанной от непогоды олифой бархатной епанчою. Надменное лицо государя не отражало ничего. Короткие жесткие усики под гордым с горбинкою носом говорили о пристрастии к военному делу, стеклянные выпуклые глаза далеко видели врагов отечества. Особенно странным в зрелые годы считал государь грех недоносительства. Государя сопровождал переодетый в цивильное Лепарский, на котором был гороховый нанковый сюртук и жёлтые панталоны. У дверей Лепарский оказался вынужденным торопливо снять боливар, чьи модные поля простирались столь широко, что мешали войти. Дополнительно Лепарский замаскировался пенсне и тросточкой.

Государь поклонился. Все поклонились ему.

– Это новый лекарь господина Чаадаева. Будет присматривать за его душевным здоровьем, - государь вяло указал длинным перстом своим на Лепарского. Чаадаев Лепарский обменялись холодными ненавидящими взглядами.

– Я желал бы побеседовать с господином Пушкиным наедине, - бесцветно сказал государь.

Собравшиеся снова поклонились и заспешили к выходу. Лепарский пошёл вместе с ними. Особо глазами государь сопроводил Дантеса.

Когда они остались одни. Государь спросил у Пушкина:

– Как здоровье вашей жены?

– Неважно, - поэт волновался, говорил торопливо, путано. Злость душила его.

– Что с ней?

– Она беременна. Дурнота, малокровие, головные боли.

– женщины хорошеют. Когда рожают.

– Это будет третий ребёнок.

– Нездоровье – не смерть, хотя и смерть – дело естественное. Вы мало были на войне, господин поэт…

– Я ездил в Арзум.

– Я к вам по делу. На следующей недели я даю новый бал в Аничковом по случаю благополучного избавления от болезни дочери моей, великой княгини Александры. Приглашены все посланники европейских государств, в том числе и нидерландец Геккерен, которого я увидел у вас. Даваемый бал имеет и важное политическое значение, имеет целью показать дружелюбие России, её патронаж над малыми государствами Европы перед лицом подготавливаемой нами очередной войны с Турцией. Бал должен быть блестящ. Посланники должны сообщить о нём в депешах к своим королевским дворам. Ваша жена, господин поэт, первая красавица Петербурга и непревзойдённая танцовщица должна украсить бал.

– Но она нездорова! Она беременна!

– Третий ребёнок не первый, господин поэт, организм её должен уже привыкнуть. Моя мать, господин поэт, принцесса Вюртембергская, известная подданным как императрица Мария Фёдоровна, не пропускала ни одного бала до восьмого месяца, нося меня во чреве. По-видимому, от танцевальной тряски я не знаю даже простуд и считаюсь лучшим наездником в империи, - Николай вдруг визгливо, будто чувство прорывалось сквозь коросту надменности, захохотал.

– Но человек человеку рознь!