черных ризах отпевали козацкого рыцаря. Народная песня говорит, что русские

предлагали полякам окуп за тело Нечая, дабы похоронить его с честыо; но «враэиси

ляхи» (выражается украинская песня) не взяли ни серебра, ни золота, искрошили

рыцаря на мелкие части и пустили ихъ’ по воде; только голова Нечая спаслась от

посрамления: русские как-то унесли ее, предали погребению где-то в церкви

великомученицы Варвары, и произнесли над нею заветное прощание: «Прощай, козаче!

Зажив еси великои славы!»

Местечко сгорело; враги истребили без разбора жителей; их имущество, какое

спаслось от огня, досталось победителям 1).

’) Annal. Polon. Clim., I, 223—225.—Woyna dom. Ч. 2, 11.—Histor. bellicosae, polon.,

127—128.—Histor. delle guer. civ., 237—242,—Народные песни. — Jak. Michalowsk.

Xiega Pamietn., 606, 621,—Дневн. Освец. Еиевск. Стар. 1882 г. Февр., 372.

384

Эхо поражение показалось для русских дурным предзнаменованием. Козаки,

подобно татарам и полякам, верили, что первый успех или неуспех служит

предзнаменованием счастливого или несчастного окончания войны. Убийственное

предчувствие распространилось в народе с вестью о погибели брацлавского

полковника. Говорилп, что в Киеве перед тем появилась кровь на главных воротах 1).

Кисель, находясь тогда в своей Гуще, все еще надеялся, авось либо можно

дипломатическим искусством остановить кровопролитие, и был поражен известием о

судьбе Нечая. Он обратился к митрополиту, убеждал его употребить пастырские

увещания над Хмельницким, писал к Калиновскому, просил его приостановить

дальнейшие военные действия, снестись и объясниться с козацкии гетманом. По этому

совету Калиновский писал к Хмельницкому, что разбитие Нечая не должно считаться

началом войны, что Нечай—своевольный бунтовщик, начал войну без позволения

своего гетмана; Калиновский припоминал, что Нечай еще прежде был непослушен

Хмельницкому и поднимал хлопов против панов. У Калиновского в этом случае не

было нимало искренности; он хотел поставить своего врага в бездействие, чтобы тем

временем нанести ему удар. Но Хмельницкий не был из тех, которых можно

прельстить и обмануть такими письмами. Когда митрополит, по просьбе Киселя, стал

его увещавать, Хмельницкий письменно отвечал ему, что он не подал повода к

нарушению мира и ожидал коммиссии, как вдруг поляки первые начали кровь лить. «Я

согласен,'—выражался он,—и теперь ждать коммиссии, но пусть польское войско

отступит от линии и не делает нападений. Я дитя той же орлицы, у которой

оттоманские руки общипали золотые перышки: они скоро отростут, если только

поссорившиеся братья, окончив вражду взаимным прощением друг другу, обнимутся

по-дружески» 2). Отзываясь так чувствительно, Хмельницкий был уверен, что война

неизбежна, и, яселая возвратить к себе прежнее доверие народа, выдал универсал, в

котором приказывал всем вооружиться поголовно за свободу русской земли и позволил

истреблять всякие остатки панские и католические в землях русских 3). Он разослал

своих агентов и в Польшу—волновать тамошних простолюдинов, уверяя их, будто

козаки воюют не за одну Русь, а вообще за весь простой народ Речи-Посполитой *).

В то же время он послал к хану, убеждая его прибыть с ордою, как возможно скорее.

«Польского войска не более тридцати тысяч,—писал он,—оно состоит из

новобранцев и находится под командою Потоцкого и Калиновского, которые недавно

испытали татарский плен и теперь не осмелятся показать лица перед ордою; те же,

которые выдержали збаражскую осаду, уже погибли от трудов и нищеты. Теперь самое

благоприятное время для войны. Король объявляет сбор посполитого рушенья; но

вашему ханскому величеству известно, как медленно и трусливо поляки собираются на

войну. Если орда успеетъ

Н Histor. ab. exc. Wlad. IV, 72.

2)

Jak. Midi. Ks. Pam., 634.

3)

Histor. belli cosac. polon., 129.