Тишь да гладь – Божья благодать. Если бы не чувство нереальности этого обманчивого мира. Временами чувствую себя так, точно свихнулся. А разве не так? Куда я попал? Эти пышные луга, стада коров и укрытые деревушки, все это вовсе не цель моей командировки. Ах, если бы тут еще был Йордан! Водитель мне неприятен, да настолько, что приходится поднапрячься, чтобы не выплеснуть на него мое раздражение.

Настроение резко изменилось: никак не могу заставить себя работать. Но и без дела сидеть не могу. Чувствую себя как исследователь в джунглях: хотя он видит лишь листья, лианы да цвет, страх обуревает его сердце – страх перед змеями, смертоносными пауками и тому подобной нечистью.

Я весь горю от нетерпения. Словно тигр налетаю на водителя и успокаиваюсь, лишь, когда машина, покинув свое убежище, вновь стоит перед домом, а водитель начинает маневры для ее укрытия под другим деревом, куда не ведут следы колес.

Но нетерпение не только во мне. Оно буквально разлито в воздухе. Атмосфера кажется наэлектризованной, как пред грозой, когда ни дуновения ветерка, ни шороха, а местность словно застыла, но в каком-то уголке неба что-то «варится» и вдруг, внезапно, налетает грозовой фронт и ужасная темнота, как на заре времен, охватывает все и вся. Вот этого я и жду.

Зеркало, которое я повесил чтобы побриться, показывает мне незнакомое лицо: опухшие глаза, скорбные морщины – прямо страдающий Иисус.

Что гнетет меня? Загнанное вглубь самолюбие? Это чистый авантюризм то, что я здесь делаю! Шляюсь по округе, болтаюсь в штабах и ощущаю себя важной персоной.… И все для того, чтобы хоть чем-то заняться и не заморачиваться о своей судьбе. Да. Здесь я попал в точку.

Словно рыба за наживкой, кидаюсь за любой мало-мальски ценной информацией. Стараюсь нарисовать себе общую картину по отрывочным фразам, невнятному бормотанию и увиденному ранее. Словно мозаику, где каждый камешек идет в дело, составляю общее представление о сложившейся ситуации. И делаю это со всем усердием.

Присаживаюсь на какую-то мотыгу, рядом с большой кучей хвороста и погружаюсь в раздумья: все же хорошо, что началось это вторжение. Кто знает, что бы со мной стало, если бы не этот всеобщий переполох в Париже! Наверняка Бисмарк еще не имеет информации об аресте Симоны, хотя что-то он знает, скорее всего, по долгу службы, а это потребовало какого-то времени. А если бы я все еще был там? Здесь, в B;nesville, надеюсь, до меня не дотянутся.

Но что, черт возьми, я могу реально сделать для Симоны? Искать ее следы? Всерьез это можно было бы сделать лишь в Бресте. А что, если вместо того, чтобы греть здесь задницу, рвануть в Брест? Что может со мной произойти? В конце концов, у меня есть соответствующий приказ на командировку в Брест – и все тогда пойдет кувырком. Просто поехать на запад, в Бретань? Старик спрятал бы меня под своим крылышком.

Но знаю ли я наверняка, какую роль играет сам Старик? А ведь именно в этом и зарыта собака: ведь хоть и тянет меня в Брест, но в глубине души я боюсь этой поездки. Не представляю, как смогу предстать перед очами Старика! С чего начать разговор? Со слов: «Прибыл к месту дальнейшего прохождения службы!»? Или: «Сколько лет, сколько зим!»?

Дорога в Ла Боль мне закрыта. Да и что делать там без Симоны? Ла Боль и без того был своего рода городом-призраком: магазины на центральной улице, от вокзала до пляжа, закрыты. Пара небольших пивнушек с изразцовой облицовкой – несколько солдат играют в бильярд. Ободранные пальмы в деревянных кадках. Темно-зеленые тисовые заросли живой изгороди.

Мысленно прокручиваю пленку воспоминаний: Симона в лимонно-желтом ангорской шерсти свитере и черной юбке. К тому же загорелая слегка коричневая кожа и черные волосы. Она выглядит чертовски привлекательно и серьезно одновременно. На ножках – черные туфельки на высокой пробковой подошве. Каждый шаг она проходит как в танце: выглядит так, словно она, танцуя, движется между столиков кафе.

Словно иглы пронзают сердце, когда я словно наяву, вижу Симону. Ничего удивительного. Не могу представить себе никого, кто мог бы также околдовать меня. Когда бы о мадемуазель Сагот не зашла речь, то всегда говорили с высшим почтением и никогда с сальными шутками или скабрезностями. Отблеск этих похвал падал даже на меня!

Но где же теперь Симона? Мне так не хватает надежных адресов! Где болтается мой брат Клаус? Жив ли он вообще? Где моя мать? А где прежние друзья? Бойскауты? Школьные товарищи? Соученики по рисовальному классу в Академии? И только Бог знает, куда наци «засунули» Царя Петра!

В итоге, надо признать, друзей у меня более нет. Совсем один. Никакой системы координат, никакой страховки – нет даже родительского дома…. Все пошло прахом. Комнатушка с покосившимися стенами в гнилом крестьянском домишке на опушке леса – that’s it! А если еще и прожекторная установка перед этим домиком попадет под обстрел, то, скорее всего, я лишусь и этого пристанища с вышитыми румынскими ковриками да бретонским фаянсом.

В глазах Господа нашего я вовсе не выгляжу пуританином. Сам мой дух этого не позволяет. Насколько просто было бы ждать, да чаи гонять!

Поспешу-ка я отсюда в поисках новостей и поднятия своего духа. Добыча моя на этот раз ничтожна: бойцы, которых пытаюсь разговорить, либо безразличны, либо от природы молчаливы. Кажется, они не понимают, что творится в нескольких километрах от них. Они живут так, словно все идет по-прежнему. У них теперь появилась основательная причина бить баклуши: слишком много самолетов врага в воздухе.