– Никаких, господин капитан!

– Чудненько! – трубит Старик, но зампотылу не слышит иронии и начинает самозабвенно выступать перед собравшимися: Узкие места – об этом не могло быть у него никакой речи, если бы не возможная потеря запасов в Logonna и Ch;teauneuf. Запасы оружия – это, слава Богу, не его епархия. Он, во всяком случае, вооружен. А в некоторых областях запасов даже более чем достаточно.

– Например? – спрашивает доктор.

Зампотылу делает пару странных движений. Это выглядит так, как будто ему приходится рисоваться перед публикой – или как будто речь идет о тайне, которую он не сразу мог бы раскрыть. И только когда все уже проявляют горячее нетерпение, он произносит:

– В области коньяка, например...

– Область коньяка! – повторяет кто-то эхом.

– Обалдеть! – смеется другой.

– Неудивительно, при таких-то ценах!

– Как смешно! В этом весь наш зампотылу! Способный чертяка!

Зампотылу опускает глаза, словно уличенный во лжи грешник, но при этом надевает свою обыкновенную ухмылку.

– Коль речь идет об избытке, у меня тоже есть что предложить, – возглашает доктор голосом игрока снявшего банк:

– Мы снабжены презервативами – даже при ежедневном их потреблении, предположительно, на добрую сотню лет.

На минуту воцаряется тишина. Старик сидит с полуоткрытым от удивления ртом и сморщенным гармошкой лбом. С левого конца стола кто-то прыскает смехом. Несколько человек подносят ко рту салфетки. Доктор же глядит на всех равнодушно. Присутствующие молчат до тех пор, пока Старик не издает:

– Ну и ну! Как не стыдно!

И тут же возникает шумное обсуждение:

– «Область презерватива» – можно со смеху лопнуть...

– На какой срок у них гарантия?

Старик заканчивает всю эту болтовню своим способом: Он внезапно резко встает и громко объявляет:

– Приятного аппетита, господа!

Фифи наверное сцапали ночью двух старпомов. Какой-то француз видел это.

– Нам следует немедленно что-то предпринять! – рвет и мечет Старик. – Ну, я им и устрою!

А что он может подразумевать под словом «предпринять»? И кому «им»? Для начала Старик приказывает собрать всех офицеров флотилии. В приемной все напоминает встревоженный муравейник. И вдруг докладывают: Оба найдены. Пьяные в стельку! В своих комнатах! Этого я уже не переживу! Сейчас начнется тут катавасия! Но без меня! Быстро хватаю с крючка вешалки свою фуражку и исчезаю. И уже на лестнице, слышу, как орет Старик. Останавливаюсь, словно наткнувшись на стену: Давно не слышал такого насыщенного, гремящего командирского голоса. Пустые коридоры великолепно его усиливают. Снова ор: Грохочущее рычание облегчит состояние Старика – это прямо носится в воздухе! Подходя к воротам, слышу из группы копающихся в земле людей, как кто-то далеко разносящимся баритоном поет: «Почему ты целуешь только губы твоей невесты? / Поцелуй ее в задницу – там такая же кожа!» Вечером захожу в кабинет Старика: Старик сидит не шелохнувшись. Взгляд его прикован к рукам. Выражение лица неприветливо и угрюмо. Память услужливо достает фразу «прибитая физиономия». Она сидит во мне с тех времен, когда я был активистом еще у борцов союза тяжелоатлетов АДАС . Внезапно уношусь мыслями в Oberlungwitz , почти в двадцати километрах к югу от Хемница: на чемпионат Саксонии по греко-римской борьбе. Союз тяжелоатлетов АДАС и отборочные игры в Oberlungwitz – история, которая могла бы развеселить Старика.

Пару-тройку минут обдумываю, как бы достаточно осторожно коснуться этой темы, а затем делаю изрядный глоток пива, что принес бачковый из клуба, и начинаю:

– Тебе конечно известно, что я однажды был с борцами. Наверняка, это по твоему мнению, спорт пролетариев, но меня очень интересовали эти типы... как будто в противоположность курсантам военно-морского училища.

Старик, наконец, реагирует:

– Достойная среда для твоего выбора...

– Точно! Я даже заработал там медали.

– Потому что ты уже тогда был отморозком...

– Абсолютная правда!

Снова глоток, и выжидаю.

– Не томи! – произносит Старик, и я изображаю милостивое снисхождение:

– Так вот. Там проводились ежегодные отборочные игры, и там...

– «Отборочные игры» – звучит довольно странно, – перебивает меня Старик, – напоминает селекционные работы в сельском хозяйстве, я бы так сказал...

В этот момент снаружи раздается такой сильный грохот, что все стекла дребезжат.

– Ни хрена себе! – вырывается у Старика невольно, и он напрягается, с нетерпением ожидая повторения. Но когда второго такого звука не слышно, кивает мне: Я должен продолжать.

– Мне, тогда как раз исполнилось восемнадцать, и я ходил в фаворитах в моем классе. Повсюду в Oberlungwitz на стенах домов были наклеены плакаты: Большой карнавал борцов! – Хочешь верь, хочешь нет – но боролись на пяти матах. И все же, нужно было ждать целую вечность, пока не дойдет твоя очередь. Пивнушка, где лучше всего можно было убить время в ожидании, располагалась непосредственно под залом, в длинной, узкой как кишка комнате с лакированными столами. Вот там я сидел и потягивал лимонад, а напротив меня сидел наш полутяж с классной бабенкой: рыжей и соблазнительной как котенок.

Чувствую на себе заинтересованный взгляд Старика, и смотрю ему прямо в глаза: Старик кивает словно в задумчивости, а на лице выражение удовольствия.

– И дьявол его знает, что этот наш полутяж себе вообразил при этом, – продолжаю, – когда он начал оттягивать рыжей левый указательный палец назад – но не просто ради шутки, не таким образом..., – и я показываю Старику, как это было, – а для боли оттягивал его все дальше и дальше. Рыжая сначала покраснела, а потом побелела. Белый цвет был ей больше к лицу. Но она сидела не пикнув. Только стискивала зубы, да еще губы побелели. Я аж вспотел только от одного вида этого, и мне было ужасно страшно, что полутяж отломает ей палец. Мужика звали Тимм. Полный отморозок: Щетина, стрижка под ежика, челюсть как щипцы для колки орехов – и вдруг из меня вырвалось: «Эй, ты! Ну-ка прекрати заниматься этим дерьмовым делом!»