Внезапно, без слова привета, Старик так резко швыряет телефонную трубку, что раздается треск. Затаив дыхание он пристально смотрит на меня.

– Всеобщая растерянность! – вырывается из него. – Ты не поверишь! Теперь это результат того, что артиллеристы оставили все свои позиции. Они нас просто больше не защищают вокруг Бреста! Просто Содом и Гоморра! Извольте радоваться ...!

Старик подразумевает береговые артбатареи.

– Складывается совершенно новая ситуация, – произносит он, передохнув, и голос его звучит при этом скорее приглушенно, чем возмущенно. – А братишки из армии не посчитали необходимым нас предупредить. Думаю, кто-то из этой банды пердунов уже уловил, откуда ветер дует. Ведь, в конце концов, янки же не имеют шапок-невидимок для своих танков!

Старик смолкает, так как слышит шаги в коридоре, и внезапно – в приемной. Входит адъютант. Теперь голос Старика звучит скрипуче.

– Необходимо переоборудовать подвалы под главным корпусом в госпиталь! – шипит он ему. – Берите все необходимое и не мешкайте! Еще нам нужны одеяла и перевязочный материал. Прикиньте, что Вы сможете достать.

На лестнице встречаю Бартля.

– Эти суки опять попрятались в свои норы, – спешит сообщить он, – бежали, как в жопу ужаленные!

В бордель на Платаненплац при последнем воздушном налете попала бомба. По слухам погибло пятеро. Не известно клиенты или проститутки.

– Гарнизонная комендатура должна быть более активна, чтобы позаботиться о новом приюте, – комментирует зампотылу это происшествие.

– Да ну, это всего лишь слухи, – ворчит старый Штайнке.

Однако когда я во второй половине дня, с особым разрешением от Старика, двигаюсь к старой гавани, то вижу под платанами посреди большой площади группу из пехотинцев и жестикулирующих женщин в туфлях на шпильках. Беспокойными жестами эти женщины с такого расстояния напоминают готовящихся к взлету галок. Итак, все верно: Бордель разбит при бомбежке.

Чем ближе подхожу к старой гавани, тем беспокойнее становится мне на душе. Сначала я не знаю, с чем это связано, но затем понимаю, что это туман, который висит на усеянной мусором улице между руинами и заметно уплотняется. Наконец до меня доходит: город задымляется искусственно. Наверно ожидают налета бомбардировщиков. Надо срочно разворачиваться – мне, в любом случае, надо поторопиться найти укрытие под какой-нибудь крышей.

Теперь они хотят обдурить коварного врага таким туманом. Хоть какое-то разнообразие. Как если бы нас всех уже давно не отуманили искусственно... Что за глупый скачок мысли! – упрекаю меня. Глупо и дешево – но верно.

Какой-то фельдфебель-пехотинец пристально смотрит на меня, внезапно выскочив передо мной, слезящимися, моргающими глазками. Он едва держится на ногах. Патруль, шедший в двадцати метрах за мной, переходит на другую сторону улицы. Даже цепные псы считают за лучшее сменить маршрут, чем встретиться с пьяным.

Вижу нескольких солдат, вытаскивающих из полуразрушенного магазина одежду. Спятили парни, что ли? На кой черт им это заношенное тряпье? Чего ради они рискуют из-за него своими задницами? Если их поймают, то пуля обеспечена... Проклятье: патруля вообще теперь нет! Я делаю вид, что спешу и ничего не вижу.

Ничего не вижу, ничего не слышу. Вот и я становлюсь таким же как все.

Я давно снова уже во флотилии, и узнаю, что противник осуществляет умеренные атаки без отчетливо понимаемой цели. Несколько бомб падают на Rue de Siam в ее нижнем конце. Если Союзники пытаются попасть в большой разводной мост, то им придется здорово попыхтеть: в мосты довольно трудно попадать.

В клубе буянит оберштабсарц:

– Эти ублюдки янки! Они просто трусливые свиньи. Лупить своей артиллерией, куда ни попадя – вот и все на что они способны...

Чувствуется, что он уже хорошо принял на грудь. Дантист тоже уже тепленький, что он все чаще делает в последнее время.

– На все воля Божья! – доносится с другого конца, и не могу рассмотреть, кто это там ведет благочестивые речи.

Дантист тоже поднимается и всматривается в том же направлении. И вдруг орет:

– Конечно! Теперь наш дорогой Бог снова станет главным предметом обсуждения! Курам на смех! Как только у нас очко заиграет, так тут же появляется любезный нам Бог – как черт из табакерки, но во всем своем всемогуществе и доброте...

Дантист останавливается, затем впивается взглядом в доктора:

– Любезный нам Бог – как черт из табакерки! Чертовски хорошо, нет? В этого старого собирателя крайней плоти различные господа должны были поверить гораздо раньше. Но как это там сказано: «То, что нас не убивает, делает нас сильнее». Сильнее – это так, но это и все. Только, к сожалению, не такими сильными, чтобы суметь выбраться отсюда. Но любезный нам Бог ... он в первую очередь озаботится лишь о том, что выгодно для его собственного кармана... А-а, все это чепуха!