– Была бы у меня передача помощнее, а так только двигатель запорем!

Вижу, что парень промок насквозь от пота.

– Такой вес я смог, конечно, немного оттащить, но также совершенно ясно что...

Я думаю: Мой Бог, да я видел это.

И затем слышу, как он говорит, обращаясь к Бартлю:

– Мой автобус с этим не справится!

Бартль выражает свое восхищение, обернувшись ко мне, единственным словом: «Специа-лист!»

Теперь крона дерева лежит, словно густой куст прямо на дороге. Ефрейтор приносит из автобуса топор и ножовку и срезает три, четыре самых крупных ветви, которые Бартль и «кучер» оттаскивают в кювет. Мгновенно образуется проезд достаточно свободный, чтобы проехать. – Разрешите сначала мне проехать! – обращается ко мне ефрейтор и улыбается, – Я шире. Вскоре после этого смотрю с прыгающим от восторга сердцем, как капот двигателя, а затем и весь зеленый автобус, словно доисторический монстр, движется сквозь зеленую чащу. Затем автобус останавливается, и водитель еще раз вылезает наружу.

Мы обмениваемся рукопожатием. Бартль к моему удивлению тоже крепко пожимает руку ефрейтора.

Я хочу обнять этого человека. Но он уже снова за рулем, а затем подает странно приглушен-ные ревущие сигналы, которые я не раз проклинал в Париже, когда радиатор автобуса внезапно останавливался перед кем-то. Но теперь эти внезапные глухие звуки автобусного клаксона звучат как гимн нашему триумфу!

Когда автобус, выпустив огромное сизое облако выхлопа, исчезает из виду и «кучер» вновь садится за руль, я, все еще удивляясь, стою на дороге рядом с Бартлем.

– Он все-таки молодец! – говорю задумчиво.

– Мы тоже, господин обер-лейтенант!

– Вы правы... Но вот то, что удалось отдельно взятому ефрейтору, и для чего целой фельдко-мендатуре потребовались бы танки – налицо!

– Они их все равно не получат! – усмехается Бартль.

Я чувствую себя легко, словно блестящая золотистая жиринка на горячем бульоне. Уверенное ощущение того, что перед нами теперь открытая дорога, окрыляет меня чрезвычайно. Бартль вполголоса напевает себе под нос:

– Рыкнет только лев в пустыне, вздрогнет армия зверей / Да, мы – владыки в этом мире, короли мы всех морей!

Он кажется вне себя от радости. Таким как теперь я еще никогда не видел его. Однако нечего терять время на торжества! Мы должны немедленно продолжать путь. За нами по пятам следуют злобные фурии, и сейчас у нас появился реальный шанс слинять отсюда по-быстрому. Все хорошо, но до ночи можем не успеть. А ехать ночью будет слишком рискованно. Но, все же, попробуем еще проехать с Божьей помощью, сколько сможем, а затем разместимся в каком-либо подразделении или найдем штаб, где нам помогут найти квартиру. Когда снова устраиваюсь на своей «охотничьей вышке» и «ковчег» начинает движение, ру-гаюсь, на чем свет стоит: То, что досюда могут дойти танки, чтобы очистить шоссе – это нужно расценивать, конечно, как полный идиотизм. Этот придурок в фельдкомендатуре даже не знал, где была заблокирована дорога. В его заизвесткованном мозге застряло только «заграждение на дороге», так как ему кто-то откуда-то позвонил, что дорога непроходима в настоящий момент. И он тут же наложил кучу в свои серые штаны. Наверное, партизанам вообще стоило бы всего лишь установить запрещающие таблички на всех выездных дорогах вокруг наших баз, и окружение было бы полностью завершено. «ПРОЕЗД ЗАПРЕЩЕН!» – такой дорожный знак подошел бы как нельзя лучше.

Lusignan .

Добрых 50 километров за Niort. Дорога стиснута живыми изгородями. Путанные тенистые ор-наменты на стенах домов, величественная платановая аллея. Но и здесь: все словно вымерло.

Хотя дневной свет уже больше не удовлетворяет нас, и мы должны уже озаботиться своим размещением, я решаю: Проедем еще немного. Теперь я должен настроиться на чувства франтиреров: Вероятно, Старик был абсолютно прав, когда говорил, что считает их малодушными засранцами, а не настоящими солдатами. Серьезно говоря, я никогда не верил в эти его слова. Сверх того я слишком хорошо знаю французов. «Honneur et Patrie!» Эти слова твердо застряли в их головах, а в солдатские игры они не склонны играть. Во Франции, конечно, как и везде, среди населения имеются и упертые члены какого-либо тайного ордена и сумасшедшие сорвиголовы, и неудержимые мстители. Это то, что и беспокоит меня больше всего: Франция побеждена, и большинство ее солдат были отпущены по домам. Вопрос только в том, где они теперь находятся? То небольшое количество стариков и старух, которых мы видим, не может быть всем населением! Через нескольких километров подъезжаем к дорожной развилке. «Кучер» сворачивает налево. Не проходит много времени, и дорога изгибается на север и затем на запад. Мы, без сомнения, едем курсом на запад – а это значит: снова к побережью. Приказываю остановиться и слезаю с крыши. Между Бартлем и «кучером» разгорается спор: Дорожный указатель должен указывать нале-во, на Poitiers , утверждает «кучер».

– Однако здесь он не указывает на Poitiers! – наезжает на него Бартль.

– Дорожные указатели наверно переставлены, – кладу спору конец.

«Кучер» не делает никаких попыток снова усесться за руль. Лишь тихо матерится: «Сонные мухи чертовы!» Он растерян и возмущен. Дорожные указатели, таблички с названиями улиц были для него неприкосновенны. То, что подобные фокусы с переменой указателей и табличек сделаны умышленно, для дезориентирования, не укладывается в его голове.

Показываю Бартлю дорогу на нашей карте:

– Вот здесь – на Tours…

– О! Тур de France! – восклицает Бартль, и я делаю такой вид, будто не расслышал.

Нам нужна, видит Бог, карта получше. И потому снова беру мою старую, знакомую до дыр дорожную карту «Мишлен». Наша подготовка к этой поездке по Франции из рук вон плохая. Я даже не упаковал в La Pallice запасное белье для перемены. Но Бартль хотя бы позаботился о fourrage , и это утешает – он сделал это основательно: С голоду мы не умрем. Переставлять указатели, менять таблички с названиями улиц и свалить на шоссе самое пре-красное дерево – это так по-детски! Если франтиреры не способны придумать большее, то мо-гут спокойно дрыхнуть дальше.

– Короче, движемся дальше – а именно: в противоположном направлении! – отдаю приказ.

Медленно надвигается темнота. Появляется одинокая усадьба, вид которой мне не нравится. Большой дом выглядит зло и враждебно – как в рассказе «La ferme morte» Ральфа Моттрама . Немецкий заголовок: «Ис-панская ферма». В военной литературе я имел большие успехи, и потому, на устном экзамене на аттестат зре-лости, председатель экзаменационной комиссии просто прервал меня в моей лекции-экспромте и сказал моему учителю по немецкому языку, что я хорошо подкован, это видно. Он должен, пожалуй, что-нибудь иное проверить. И тогда задал вопрос об Адольфе Гитлере: по его книге «Моя борьба» , откуда я не прочел ни строчки. Но, к счастью, я смог выдать несколько фраз невольно подслушанных ранее. Это было уже жалкое пыканье-мыканье, которое и помогло мне тогда спастись. Замечаю: Мне уже довольно трудно сосредотачиваться на одной мысли. Теперь мы и в самом деле нуждаемся в постое и отдыхе. До сих пор, однако, было не похоже, что нам не удастся найти ночлег в этой местности. Так глубоко на юге... «Ковчег» останавливает настолько неожиданно, что я чуть не выпадаю на дорогу из-за окру-жающих меня мешков с дровами.