– Ехать с таким кладезем изречений как Вы – мне следовало лучше подумать об этом...

Бартль смотрит на меня так открыто и чистосердечно, как только может: Взгляд собаки, кото-рому никто не в силах противостоять.

В первом утреннем свете изучаю свой атлас: Из-за этих сволочей Maquis мы должны как можно быстрее топать дальше.

Мансардные окна и люки фронтонов двускатных крыш домов за дамбой находятся на одном уровне с нами. Невозможно придумать лучшей позиции, чтобы подстрелить нас. Если я пра-вильно понимаю карту, такое положение еще долго не изменится.

Страх раздирает затылок – мандраж, ссыкун чертов... Какие еще есть словечки выражающие мое состояние?

Но теперь у меня появилось еще и чувство страха того, что здесь может объявиться какой-нибудь идиот с более высоким званием и собрать нас в «кулак». И кто может сказать наверняка, что он не будет очередным придурком с зашкалившими мозгами...

Рвануть бы вперед что есть мочи – но из-за мин пока слишком рано: Их еще не различить в ут-реннем тумане... Явный пример царящей у нас паники!

Тем не менее, того, что янки все еще не переправились через Луару, я не понимаю. Разве у них нет саперов? Разве они не знают, что мы едва ли имеем боеспособные подразделения здесь, на южном берегу? Наши регулярные войсковые единицы, во всяком случае, нигде не видать – скорее такие вот группки солдат как здесь.

Перекусываем суррогатом кофе и хлебом с консервированной колбасой. На этот раз кровяная колбаса. Variatio delectat .

Время пришло.

– Вперед, Бартль, выходим! – говорю громко, и обращаюсь к «кучеру»:

– Теперь Ваш черед провезти нас целыми и невредимыми.

И помолчав, добавляю:

– Мы должны быть предельно внимательными как еще никогда ранее! А потому, едем медлен-но, почти наощупь – и если что лежит на шоссе, то пропускаем это между колес...

– Агха! Агха! Господин оберлайтнант, – раздается в ответ.

Погода, кажется, будет меняться. Вместо бело-голубого, в небе теперь царит бледно-серый с рассеивающимися облаками цвет акварельной краски. Страстно желаю, чтобы небосвод потем-нел еще больше: Эта небесная скорбь совершенно не подходит для самолетов.

Но затем небо постепенно становится светлее, и снова, кажется, хочет проясниться.

Скоро мне вновь придется лезть на крышу. Только одна эта мысль заставляет меня вздрогнуть. Но что делать?! А значит, лучше прямо сейчас и залезть.

Приказываю остановить и лезу наверх. Когда спустя некоторое время «кучер» останавливает машину, до меня доносится легкое журчание: «Кучер» справляет малую нужду. Наверное, справа от меня. Надо бы тоже помочиться, так сказать, ради профилактики. Значит, снова слезть с крыши и бегом в придорожный кювет. Запах моей мочи резко бьет мне в нос. Черт, что это мы съели и выпили? Мой ссущий член пахнет еще сильнее.

Мигание оконного стекла в утреннем свете заставляет меня вздрогнуть. Неужели я напуган сейчас как косуля?

Я и косуля?

Над этим сравнением рассмеялся бы любой, кто услышал бы его. Напряжение и нетерпеливое ожидание стали для меня, и в самом деле, моей второй натурой.

Время от времени переваливаюсь с боку на бок, чтобы основательно осмотреть небо до самой его глубины. В это время, уверен, братишки на полевых аэродромах в Англии уже прогревают двигатели своих самолетов.

Мы должны найти дрова, и мы должны переправиться через Луару. Думаю, мы окажемся в безопасности сразу, как только переправимся через реку.

То, что и в самом деле нигде не видать саперов, я с трудом понимаю. Вместо мостов они же должны были уже навести хотя бы автомобильные паромы? Но здесь никого, пожалуй, это не интересует. Вероятно, генералы тоже уже удрали с такими вот, виденными нами, врачами. По-зволить просто отрезать путь отхода нашим частям в районах слева от Loire – такое решение звучит страшно и непонятно.

Как может все сладиться, если каждый делает, что придет ему на ум. Невольно вспоминаю сло-ва начальника Брестского порта: «Как может у нас все получаться правильно, если войной управляют из Берхтесгадена ...».

Мне довелось услышать эти слова в яме с песком, и я совсем не хотел думать об их смысле. Те-перь же думаю совсем иначе.

Ну вот! Мне невольно приходится ломать голову, вспоминая также еще и то, как называется бункер около Berchtesgaden. А, вспомнил: Тот обер-лейтенант называл: «Орлиное гнездо» . Сначала «Волчье логово» , затем «Орлиное гнездо»; как всегда гротескно и крикливо.