Та тоже заговорила о другом.

– Там стражники приволокли сестрицу негодяев Реканелли. Я заперла ее в подвале возле сломанной лестницы...

Чечилия подняла глаза на Катарину.

– Сестра Реканелли? Лучия?

– Не ведаю я, как звать её...

– Господи... Зачем? Она не причём. Лучия и мухи убить не может.

– Зато братцы её брата твоего как овцу зарезали...

Чечилия вздохнула. Господи, сколько скорби, сколько беды, когда люди нарушают заповеди Божьи.

– Слушай, ты... отпусти её, а? Мы вместе в монастыре были, она ... жалко её. Она не виновата.

Глаза женщин - старой и молодой - встретились.

– Голова у тебя не варит сегодня, Чечилетта. Куда её отпустить-то?

– Домой...

Катарина вздохнула.

– Тебе выспаться надо, потом о Реканелли думать.

– Почему? О чём ты, Катарина?

– Если в окно, что на палаццо Реканелли выходит, выглянешь, ничего не увидишь - всё в дыму, а назавтра, думаю, кроме пепелища, ничего там не будет... Толпа двери вышибла, всё разграбила, дом подожгла... Девице на миновать бы смерти, да мессир Лангирано, он и мальцом-то добросердечным был, пожалел девчонку, да в руки Меньи и передал. Эннаро же графу её приволок, а тот мне запереть её велел. Отпустить её - на смерть послать, толпа схватит - растерзает. Да и куда ей идти - на пожарище, что ли? Пусть сидит, сестрица убийц, порождение проклятых Реканелли... Челестино, мальчик мой....
– тут старуха затряслась в слезах.

Чечилия, поняв, что охмелеть ей не удастся, а успокоиться мешали слезы кормилицы, усадила Катарину у окна, налила ей вина и сказала, что пойдет к Феличиано. Но, миновав порог покоев старшего, теперь - единственного своего брата, ужаснулась. Чино сидел над омытым телом Челестино и выл - страшно, по-женски. Раймондо ди Романо, бледный и перепуганный, успокаивал его, умоляя опомниться, но ничего не помогало, Чентурионе казался помешанным, стенал и падал на тело брата. Чечилия кинулась к нему, и тут поняла, что он просто не видит и не слышит её, глаза Феличиано были распахнуты и залиты слезами. Чечилия опрометью выскочила в коридор, пронеслась по лестнице в домовую церковь.

Плиты пола, на которые пролилась кровь Челестино, уже были вымыты до блеска, Энрико и ловчие Людовико Бальдиано и Гавино Монтенеро помогали плотнику соорудить помост для похорон, Северино Ормани, с мокрыми после бани волосами, сдвигал к колоннам храма тяжелые литые подсвечники. Амадео пытался отремонтировать сломанные храмовые скамьи. Крочиато увидел Чечилию и поспешил к жене, она же торопливо махнула Амадео и Северино, и со сбившимся дыханием проговорила.

– Скорее, ему плохо...

Ловчий переглянулся с массарием и Амадео, мгновенно поняв всё, они втроём ринулись за Чечилией. Когда влетели в спальню Феличиано, там было тихо, но только потому, что Чентурионе был в глубоком обмороке. Раймондо, пытавшийся привести его в чувство, не преуспел, и был рад, когда пришли остальные. Северино подхватил распростертого на полу Феличиано и перенес на постель, Чечилия тем временем успела привести Катарину. Старуха тут же кивнула и не велела пока приводить его в чувство.

– Пусть опомнится сам, не трогайте, я сварю ему...
– и исчезла за дверью.

Амадео сидел в изголовье постели Феличиано. Тот стал приходить в себя, голова его металась по подушке, в бреду он ронял обрывочные, рваные фразы, стонал и почти скулил.

– Оmnes conatus nulli utilitati fuere... И не по воле богов от иного посев плодотворный... in collibus sterilibus ...он никогда от любезных детей не услышал имя отца... laterem lavimus... и, скорбя, обагряют обильной кровью они алтари и дарами святилища полнят...

Тут Феличиано раскрыл глаза и увидел Северино Ормани, наклонившегося к нему. Чентурионе застонал.

– Почему, Рино, почему ... ещё одна кольчуга... Челестино, мальчик мой...

Ормани, закусив губу, тяжело вздохнул. Он и сам думал также. Что стоило, Господи, надеть на мальчонку кольчугу? Но ведь и та предосторожность, что спасла жизнь Феличиано, казалась им обоим недостойной рыцарей трусостью. Тут руку Феличиано сдавила тяжелая длань Энрико Крочиато.

– У тебя есть мы...

Феличиано взвизгнул, перевернувшись, уткнулся лицом в подушку и зарыдал.

...Энрико Крочиато ещё час тому назад в парильне поинтересовался у Северино, почему страшный удар Реканелли не нанёс вреда Феличиано, лишь задев предплечье? Тот, мрачно морщась, рассказал о последнем разговоре с графом, о его снах и добавил, что и сам видел дурные сны: то кто-то пытался ударить его кинжалом в спину, то дьявол какой-то оцарапать пытался... Сны - пустяки, но он почему-то испугался, надел кольчугу сам и заставил надеть её Феличиано. Удар был рубящий, меч просто соскользнул по кольцам. Но об угрозе мальчику он и помыслить не мог. Он о храме вообще не подумал, опасался лишь, как бы на турнире чего не случилось...

Энрико вздохнул и тут услышал осторожный вопрос Ормани.

– Ты не солгал в храме? Ты уверен, что это Сордиано провёл их в церковь, или...

Энрико против воли улыбнулся.

– ... или я просто воспользовался случаем, чтобы прибить его? Договаривай, дружище...

– Я и договариваю. Меч он Реканелли подал, я видел, но... Так просто кости хорошо упали? Ты не шибко-то огорчён.

– Ты ещё скажи, что я должен быть убит его безвременной кончиной...
– усмехнулся Энрико, - ничем я не воспользовался. Их мог привести только человек из эскорта Эннаро Меньи, но сам Эннаро никогда не поднял бы руки на Феличиано. Привратники - Джулио Пини и Сильвио Тантуччи - могли пропустить только того, кого привёл стражник, но Теодоро Претти, сын Мартино, и Никколо Пассано, сын Катарины, на это никогда бы не пошли. Руфино Неджио и Урбано Лупарини тугодумы, люди сильные, но умам не блещущие. Остаются Пьетро Сордиано и Микеле Реджи, но Микеле восхищался Пьетро, и тот в их компании верховодил. Сам же Пьетро, мне жена говорила, в Делию влюблён был. Когда он на Амадео кинулся, я всё и понял. Он рассчитывал либо назло Делии убить его, либо, его убрав, её заполучить. Я его просто опередил. А мои личные к нему счёты...
– Энрико по-кошачьи улыбнулся, - всего лишь не позволили мне промахнуться...