– Господь с тобой. По счастью, я ничуть тебе не поверил. Но и ты, Чечилия, вздор несёшь.
– Котяра повернулся к девице.
– Девиц мы с твоим братцем не портили. Они от того только расцветали.

– Спать с девицами - грех сие блудный, - вынес определение по предикату суждения епископ.

– Мы не спали, - в один голос заявили Котяра и граф.

Чечилия зло прошипела.

– А ты вообще молчи, Котяра! Блудников и потаскунов ждет ад!

– Ошибаешься, кисочка моя, неизреченно милосердие Господне, и смывает грехи наши покаяние, а я регулярно каюсь дружку моему Раймондо, вот он тут, соврать не даст, и он грехи мне отпускает. А отпущенные грехи и бесы в день Страшного Суда вспомнить не могут!!

– Не отпущенные, а раскаянные! А ты, раскаявшись на словах, как пёс на свою же блевотину возвращаешься!

Богословская дискуссия грозила затянуться, и тут граф неожиданно перебил сестрицу.

– Уймись, бестия. Что ты визжишь-то, как поросёнок? Я правильно ли тебя понял? Ты, что, замуж за него хочешь?

Чечилия кивнула, даже притопнув для веса по полу изящной ножкой.

– Ты - Чентурионе. А он...
– Феличиано усмехнулся, - ну, дворянство он какое-никакое раскопал, однако для тебя оно жидковато. Он куда как не нищий, но ты ему не по карману. И сама же говоришь, потаскун он блудный, gattо in gennaio, котяра мартовский. И верно сие. И всё равно под него хочешь?

– Tanto va la gatta al lardo che ci lascia lo zampino!Не все коту масленица!
– синьорина Чентурионе блеснула глазами, - угомонится. Сусло бродит - из чана выскакивает, перебродит - вино выходит. Его хочу.

Энрико всё это время вяло переминался с ноги на ногу и перестал улыбаться. Он понимал, что отношения с красоткой Чечилией рано или поздно закончатся, был внутренне готов к этому, но сейчас было тоскливо. Девчонка до крови оцарапала сердце и подлинно взбудоражила душу. С ней он чувствовал себя семнадцатилетним, возвращались первая робость и подавляемая страстность, а яркость чувств и мощь обаяния девицы, её остроумие и живость привели к тому, что он, просто влип в неё, как в смолу, сдуру попался, как волк в капкан. Сердце стучало, голова кружилась, неимоверно напрягалась плоть. Теперь он понял, что маленькая плутовка была куда менее наивной, чем ему казалось, и нарочито кружила ему голову, но её прикосновения были так игривы и сладостны, наполняли его таким блаженством... Чечилия молодила и опьяняла, одурманивала и сводила с ума. Теперь всё кончалось.

– Ну, а ты что молчишь, Котяра?
– обратился Чентурионе к помрачневшему Крочиато.

Тот с трудом скрываемой злостью пожал плечами.

– А что я? Я знаю, что она - Чентурионе, а я - Крочиато. Графство мне не купить.

– А если отдам девку?

Энрико некоторое время смотрел в пол, потом смысл сказанного дошел до него. Он выпрямился и посмотрел на Чентурионе как на сумасшедшего.

– Что? Ты... ты что? Ей пара Паллавичини... Ланди... А я кто?

– А что за разница? Знал я этих Паллавичини да Ланди...
– Глаза графа на миг потемнели, - опять же, выйдет за Паллавичини - родит Паллавичини, выйдет за Ланди - приплод будет Ланди. Дому Чентурионе от неё пользы, как с козла молока.
– Глаза графа неожиданно потеплели, он подмигнул Крочиато, - к тому же ты у нас теперь рыцарь потомственный, с пергаментами, не какой-нибудь побирушка-христарадник, такому не грех и с графьями породниться, - усмехнулся напоследок граф.
– Да и права сестрица-то. Хватит шляться, Котяра, март твой кончился...
– Феличиано ухмыльнулся, - слово дал жениться - женись. И не бойся. Это не больно. Я вон уже дважды женат был - и жив...
– он невесело усмехнулся.

Энрико никакого слова Чечилии не давал и жениться не обещал, но счёл в данных условиях глупым уточнять это обстоятельство. Пропустил он мимо ушей и насмешку Феличиано, хоть, что скрывать, мотался в Неаполь только затем, чтобы уровнять себя в глазах Чечилии с остальными мужчинами. Он грезил об этой девчонке по ночам, и истязал себя днями, и нежданные слова Чентурионе изумили и охмелили его.

И все же Энрико ничего не понимал. Он был другом Феличиано, но никогда и помыслить не мог, что тот может пренебречь возможностью завязать с помощью брака сестры полезные родственные связи в Парме или Пьяченце. Сам же он о графской родне и мечтать не мог. Его дети - племянники графа Чентурионе? ... Как же это?

– Ты... серьезно?

Граф кивнул, махнув рукой на сестрицу, давая понять, что этот отрезанный ломоть его не интересует и заговорил с Северино Ормани о Maledetto Volpone. Сожрал Горлопана. Надо поймать, не то весь курятник разворует, нечисть.

Ормани мрачно кивнул. Он и сам слышал утренние поношения Катарины и бесился.

Чечилия же подошла к Энрико. Она ликовала. Все получилось!! Кот был пойман!

– Ты слышал? Посмей только отвертеться теперь!

Энрико, все ещё не в силах поверить, что получил желаемое, с кошачьей жадностью глядя на свою Пармскую Ветчинку и поняв, что за хвост подвешен не будет, сверкнул глазами и промурлыкал, что приглашает её на охоту за трюфелями с поросёнком Корилло. Чечилия, с торжеством озирая пойманного Кота, с достоинством согласилась, и они исчезли, при этом Энрико забыл в тронном зале ошейник для поросенка. Впрочем, он всё равно не понадобился, ибо они забыли и поросёнка.

Амадео внимательно оглядел графа. Поступок Феличиано можно было счесть опрометчивым, но и удивительно великодушным. На минуту в этом усталом и надломленном человеке промелькнул прежний Чино, бескорыстный, благородный, рыцарственный, а епископ же Раймондо, проводив взглядом охотников за трюфелями, лениво осведомился, не повенчать ли их сегодня? Не ровен час...

Граф, задумавшись, кивнул, епископ направился в домовую церковь, а Феличиано велел позвать повара - распорядиться о свадебном застолье.

Глава 13.

Мессир Лангирано и мессир Ормани вышли из зала, и тут Амадео заметил, что Северино выглядит так, словно его оглушили, плашмя ударив мечом по шлему. Лангирано постарался оказаться ближе к Ормани и проводил его в трапезную, заметив, что тот все еще не может прийти в себя, разлил по стаканам вино, протянул Северино. Тот молча осушил стакан. Потрясение его проступило через несколько минут.

– Бог мой... Ты слышал, что она сказала?