Был у нас с отцом разговор и об этих злополучных си-няках на шее Милы. Я уверял, что она не могла себе наста-вить синяков, синяки появились сами.

– Как же они могли появиться сами?
– усомнился отец.

Тогда я напомнил про ожог, который у меня как-то появился на глазах у отца, когда я представил, что держу руку над пламенем.

– Возможно, - согласился отец.
– Тогда это могут быть следы от воображаемой пуповины...

Еще несколько раз я ездил в генеральский особняк один. Я продолжал лечить Милу энергией своих рук.

Болезнь отступила. После того как она побывала в не-обычном состоянии, у нее исчезли головные боли. Мила отказалась от лекарств и чувствовала себя очень хорошо. От ее раздражительности не осталось и следа, хотя вредности в ней было, хоть отбавляй.

Как-то нас еще раз позвали вместе с отцом. Генерал прислал за нами машину вечером. Мы с Милой ушли в ее комнату, а отца генерал увел к себе в кабинет. Варя унесла к ним закуску, и сидели они там очень долго.

Меня Кира Валериановна поила чаем и была ко мне очень доброжелательна. Мила меня все время дразнила и говорила колкости, а мать одергивала ее и, обращаясь ко мне, говорила:

– Вы, Володя, на нее не обращайте внимания. Она не хочет вас обидеть, просто у нее такой вредный характер.

Мы уехали домой, когда уже смеркалось. От отца по-пахивало коньяком, он был в хорошем расположении духа, хвалил генерала и уверял, что тот человек редкого ума, но о чем они там говорили, рассказывать не стал. Мы знали только, что отец просил генерала никому из знакомых не говорить обо мне, но скорее он намекал на подруг Киры Ва-лериановны.

На следующий день шофер Фаддея Семеновича привез аккуратный сверток. Когда мы сняли шуршащую перга-ментную бумагу, под ней оказались шахматы. Шахматная доска была инкрустирована янтарем и малахитом, а шах-матные фигуры из слоновой кости и черного дерева изо-бражали войско. Король и королева - шах и шахиня, на боевом слоне - погонщик, на коне - арабский наездник, ладьи изображала крепостную башню, а пешки - индийских солдат со щитами и копьями.

Отец с восторгом разглядывал фигуры, был смущен и не знал, как поступить с подарком. Вернуть, значило оби-деть хозяина. И оставить неловко. Будет похоже, что Милу лечили из корысти.

В конце концов, решили поговорить с генералом, если удастся, или с Кирой Валериановной.

А недели через две отца пригласили в обком партии к самому первому секретарю и предложили на выбор долж-ность секретаря райкома или зам зав. отделом обкома пар-тии. Отец сослался на то, что еще не совсем оправился по-сле ранения, и спросил, нет ли какого-нибудь места для не-го по специальности. Первый пожал плечами и сказал с со-жалением:

– Жаль, вы нам подходите. Тем более вас рекомендуют очень ответственные люди... Ну что ж, поправляйтесь. К этому вопросу можно вернуться позже. А работу мы вам по-ка подберем. И подлечим. Я распоряжусь, чтобы вас при-крепили к нашей поликлинике.

– Ну и правильно, - сказала мать отцу.
– Собачья рабо-та. Не с твоим здоровьем, высунув язык, бегать по району.

– Там бегать не надо. Первому секретарю машина по-ложена.

– Не нужна нам никакая машина.

Секретарь обкома свое слово сдержал. На этот раз отца пригласили к заведующему промышленным отделом. Здесь тоже был выбор: директором какой-то фабрики или глав-ным инженером какого-то комбината. Отец выбрал вто-рое... Мать по этому поводу сказала:

– Ну и правильно. У главного инженера ответственно-сти меньше. За все отвечает директор.

С Милой мы еще какое-то время встречались. Раза два по ее просьбе за мной присылали машину. Мы даже гуляли в Купеческом гнезде. Я ей еще был интересен.

Кира Валериановна усаживала меня за стол, угощала шоколадными конфетами и печеньем, спрашивала про школу, про родителей.

Потом они с Кирой Валериановной уехали на море. Вернулись к самому началу учебного года, и наши встречи как-то сами собой прекратились.

Так закончилась эта история, хотя генерал еще раз даст о себе знать, и в нашей семье помянут его добрым словом.

Нинка Козлиха. Цирк. Работа за контрамарки. Карманник. Цирковое представление.

К вечеру второго дня домашний арест с меня сняли, и я вышел на улицу.

Во дворе стучали топорами плотники. Это парикмахер Хаим Фридман строил себе павильон для парикмахерской. Его жена, огненно рыжая Зинка, командовала мужиками.

Пацаны сидели на пригорке у сараев, выходящих за-дами на улицу. На высоком крыльце Голощаповского подъ-езда и на табуретках, вынесенных из дома, расположились старухи и обсуждали житейские мелочи.

У Пахома правый глаз расплылся синяком. Ему всегда попадало "на всю катушку". А что недодавала мать, отсчи-тывал отец. Отец Пахома говорил: "Так-то оно надежней".

– А как же теперь документы?
– спросил я.

– Ничего, сходим, пусть шум утихнет, - пообещал Монгол.

– Ты записку, Мишка, не потеряй, - сказал Мотя-старший.