Шрифт:
– Пахом, давай раздевайся,- приказал Монгол.
– Зачем?
– Пахом еле шевелил губами.
– Окунешься - станет легче.
– Вода холодная, - жалобно протянул Пахом, стягивая все же с себя рубашку. Монгол с одной стороны, я - с другой повели Ваньку к воде; у самой воды его вырвало. Витька Мотя, который тоже стал раздеваться, увидев, как дергается в спазмах Ванька Пахом, быстро пригнулся к кустам.
Пахом с Витькой после купания сидели синие и клаца-ли зубами.
– Матери не го-о-ворите!
– выбил дробью Пахом.
– Вы-ы-дерет?
– А зачем пили?
– жестко заметил Монгол.
– А с-сам не пил?
– огрызнулся Ванька.
– А я нарочно, выпил и выблевал. А ты, Пахом, из под-халимства и водку, и пиво вылакал. Во, мол, какой я ушлый.
Пахом только вздохнул и ничего не ответил.
Домой мы шли злые, голодные и недовольные собой.
Ремесленники, квартировавшие у Михеевых, устроили возле дома "матаню". Белобрысый, веснушчатый Колька в черной, уже много раз стиранной, и от того с белыми отсве-тами, рубахе, затянутой ремнем со стальной бляхой и выби-тыми на ней буквами "РУ", лихо наяривал на двухрядной гармошке барыню; лицо его, как и положено гармонисту, было непроницаемо серьезно и безразлично, будто все, что здесь происходит, его не касается. А вокруг мелкой дробью выстукивали каблуки.
Повела домой дядю Колю из двадцатого дома его доч-ка Раиса, толстая перезрелая девица. Ноги дядю Колю пло-хо слушались, его заводило в сторону, и Раиса с трудом вы-равнивала отца и молча тащила к дому.
Куражился Гришка. Он, по пьяному обыкновению, устрашающе рычал, скрипел зубами и рвал на себе рубаху. Когда Гришка стал бегать за малыми ребятишками и пугать их, тетя Клава, Пахомова мать, пошла к его жене Наде и сказала:
– Надь, уйми своего дурака? А то я уйму.
Гришка жены боялся и, когда она вышла и поставила руки в боки, он сжался весь, затих, и она погнала его, смир-ного, домой.
Весна стояла славная. Теплая земля покрылась свет-лой зеленью, последние набухшие почки лопались, выстре-ливая нежными маслянистыми листочками, и деревья, за-тянутые зеленой вуалью, радовали глаз.
На скамейках у ворот сидели старушки, обратив к солнцу усохшие лица, на которых застыли безмятежность и покойное умиротворение. У ног их ссорились малыши. Кошки, развалясь на подоконниках, лениво щурили глаза.
Глава 2
Застолье. Женщины вспоминают войну. Мужчины вспоминают героические будни войны.
– Где тебя носит?
– беззлобно встретила меня мать.
– Небось, есть хочешь? Знамо дело, как с утра ушел, так на целый день. Где шатался? Звала, звала. Куда-то, говорят, с Монголом побежали.
– В футбол играли на пустыре, - беззаботно соврал я.
– В следующий раз уйдешь без спросу, отцу пожалуюсь, что меня не слушаешь. Это что сегодня день такой, празд-ник. Иди, поздоровайся с гостями... Куда? Руки помой.
В зале стоял гомон. За столом сидели бабушка Маня, дядя Павел, Николай Павлович с отцовой работы с тетей Верой, Мария Николаевна, с которой мы жили в эвакуации, и соседки: мамина подруга тетя Нина и Туболиха. Вкусно пахло картошкой, луком и салом.
– А, Вовка, - обрадовалась Мария Николаевна.
– Вон какой большой стал, уж с мать будешь. А кто тебе так лоб поцарапал? Дрался что ли?
– Да это так,- отмахнулся я, жадно оглядывая стол.
– А меня опять замучили ноги. Болят окаянные. Ты как-нибудь с мамой зашел бы. А, Вов?
– Ладно, баб Мань, - согласился я.
– Вы матери скажите.
– Скажу, скажу, - закивала Мария Николаевна.
Посреди стола стояла чугунная сковорода с целой кар-тошкой в сале со шкварками. Из миски выглядывали ров-ные соленые огурцы и гладкие, распертые газом помидоры. Мать доставала огурцы и, тем более помидоры, последний месяц скупо: засолка кончалась и нужно было протянуть как-то до нового урожая.
Мать пристроила меня возле Марии Николаевны.
– Что же ты его на угол сажаешь? Не женится, - пошу-тила тетя Нина.
– А мы его от угла поближе ко мне. У меня кавалера нет, так он мне за кавалера будет. Хочешь быть моим кавалером, а, Вов?
– весело сказала тетя Нина,
– Не хочу, - буркнул я.
– Ишь, какой злой, - засмеялась тетя Нина.
– Тебе картошку разогреть?
– опросила мать.
– А то сало застыло.
– Не надо, я так буду.
И я с жадностью накинулся на картошку с солеными помидорами. Мать принесла мне аккуратный ломтик хлеба.
– Завтра возьмешь карточки и пораньше займешь оче-редь за хлебом, - приказала мать.
– Вов, помнишь, в эвакуации у нас заяц ручной был?
– спросила Мария Николаевна.
– Такой был понятливый.