– Это те, кому Советская власть всегда поперек горла стояла, - возразила Мария Николаевна.

– А что плохого сделала Советская власть Симке Рыжо-вой? В школе бесплатно учила, в техникум дорогу открыла, а до Советской власти батька в батраках служил, и ей бы гнуть до скончания века спину на помещика. И батька, ме-жду прочим, в гражданскую за Советскую власть голову по-ложил. А она с немцами открыто гуляла, с первого дня на машинах по городу разъезжала.

– А меня с ней в комсомол вместе принимали, - сказала тетя Нина.

– Ну, в семье не без урода. Всякие люди, конечно, и среди нас есть.

И в войну, кто горе мыкал, а кто на слезах наживался. Вон Шурка часы золотые, подарок мужа, за килограмм масла и за буханку хлеба отдала, когда Вовка болел. Тех я в расчет не беру. Бог им судья. Да и не верю я, что таких мно-го. Просто они как бельмо на глазу, их в первую очередь и видно.

После еды меня стал одолевать сон, глаза слипались. С женщинами было скучно, и я начал прислушиваться, о чем говорят мужчины, А говорили они про войну. Я подсел по-ближе к отцу. Отец обнял меня за плечи и притянул к себе.

– Правильно, племяш, иди к мужикам. Что там с жен-щинами сидеть?
– одобрил дядя Павел.

– Ну, что там про орден-то?
– напомнил он Николаю Павловичу. Николай Павлович потер пальцем орден Крас-ной звезды и стал рассказывать:

– Мы тогда входили в состав 257 отдельной смешанной авиадивизии, в седьмую отдельную армию. Я служил в пол-ковой разведке. А мы только что освободили Демидовку, на реке Свирь. Речка находилась неподалеку от штаба. А жара стояла невыносимая. Июнь же месяц. Ну, пошел я иску-паться, простирнуть белье, то да се. Сполоснул гимнастерку, пошел к кустам, повесить хотел, гладь, - в кустах солдат спит. Я его окликнул. Он как-то быстро вскочил и, вижу, че-го-то испугался. Как-то необычно для солдата. Думаю, надо проверить. Доставил его, голубчика, в отдел контрразведки. На допросе он и раскололся. Назвался Никитиным, был на фронте, воевал, попал в плен, в плену его и обработали. Определили в разведшколу, обучили и как агента оставили на освобожденной территории для сбора сведений о местах дислокации, видах самолетов и численности авиачасти... За это орден и получил.

– У нас тоже ловили, - подтвердил дядя Павел.- Одного сам начальник разведки поймал. Капитан Фомин такой был. Это уже в Германии. Шел в комендатуру и видит: женщина везет на ручной тележке барахло всякое, а ей по-могает молодой немец. У Фомина сразу подозрение: поче-му, мол, не на фронте? Задержал. При обыске нашли топо-графическую карту с непонятными пометками. Шнайдером звали. Долго не признавался, что он агент, а потом все рас-сказал и выдал еще двух человек. Оба немцы. Обоих взяли. У одного была рация. Так Фомину тогда тоже Красную звезду дали.

Оля. Бабушка Маня. Отец и "Вера".

– Иди, мой ноги и ложись в бабушкиной комнате, - до-неслось до меня. Я с трудом разлепил глаза и пошел на кухню, за которой находилась комната. В бабушкиной ком-нате, больше похожей на чулан с маленьким окошечком где-то под самым потолком, умещались как раз две крова-ти, которые стояли по обеим сторонам двери. Бабушка Ма-ня спала с дочкой, моей теткой, которая была лишь на год старше меня, на высокой железной кровати с блестящими шарами на спинках. Спали они на двух перинах, и когда ложились, проваливались в перины так, что я с моей по-солдатски тощей кровати видел одни их носы.

Я перешел в бабушкину комнату, когда Леха ушел в общежитие, которое ему предоставила кондитерская фаб-рика, куда его устроил отец. Но с некоторых пор мне стали опять стелить на диване в общей комнате, которую мать на-зывала залом, что вызывало у меня протест. Тесная комна-та четырех метров в длину и трех в ширину, всегда темная от разросшихся кустов неухоженной сирени в палисаднике за окном, не соответствовала моим представлениям о залах.

Мать мне объяснила, что Оля уже девочка большая и меня стесняется, и вообще нехорошо большому мальчику спать в одной комнате с девочкой. После этого я стал при-глядываться к Ольке, ничего особенного не заметил, но Олька пожаловалась матери, что я подглядываю за ней. Мать мне выговаривала, а я стоял красный от стыда и чуть не плакал.

Бабушка Маня приехала к нам из-под Смоленска с одиннадцатилетней дочкой Олей и четырнадцатилетним сыном Леней вскоре после нашего возвращения из эвакуа-ции в город. Мать почему-то об этом говорила: "Юра выпи-сал мать из деревни". Я не понимал, как это "выписал", но слово это связалось у меня со словом "спас", спас от голода.

Мать над письмами из деревни плакала, а отец, читая, хмурился и успокаивал мать. Бабушка писала, что зиму она с двумя детьми не переживет. У Оли истощение, у Лени ма-локровие, а у самой ноги опухают, и она больше лежит и в колхозе работать не может. Коровы у них нет, одна коза, ко-торую тоже нечем кормить.

Мать часто и долго говорили с отцом о бабушке, и отец, в конце концов, предложил взять ее с детьми к себе. Мать колебалась. За отцом нужен был хороший уход, пото-му что с войны он вернулся совершенно больным, и с ним часто случались припадки, после которых он долго не мог оправиться. Я пытался лечить отца, но болезнь плохо под-давалась и все, что я пока мог, это унять боль во время при-ступа.

– Может быть, ей лучше пока помогать?
– нерешитель-но предложила мать.

– Чем?
– усмехнулся отец.
– С продуктами сама знаешь как. А деньги! Сколько мы можем послать? Триста рублей? А что на них сейчас купишь?.. Нет, надо выписывать. Вме-сте как-нибудь проживем.