Многие из стариков восприняли уход Алмазова в столицу очень болезненно, но делали вид, что ничего особенного не произошло, а на проводы идти под благовидным предлогом отговорились.

– От зависти перелопались, - дала явлению характеристику успешная Аллочка Волошина. Она тоже шла на проводы. Уход Алмазова ее вдохновил. Она сияла так, будто сама ехала в Москву, а не Алмазов. Столичный театр был тайной мечтой Волошиной, и об этом все знали.

Шла Демидова, про которую Войлович сказал однажды:

– В ней, несомненно, что-то есть, но это "что-то" прячется так глубоко, что надежды на то, что "оно" выйдет наружу, почти не остается.

– Какая-то она нескладная вся!
– определил Войлович.

А помреж Голуб смотрел на нее с кислой физиономией и просил актеров:

– Мужики, хоть бы кто выпрямил ее, что-ли?

"Мужики" смеялись и отшучивались: "Пусть господь ее выпрямляет". Роли ей давали незначительные, и лучшей была роль атаманши в сказке для детей "Лапти-самоплясы".

Сама Демидова считала себя соперницей Волошиной, таила злобу на нее и на Голуба и тайно сохла по Яшунскому.

Часов в десять утра рабочие с Давыдовичем были у Алмазова. Контейнер еще не подошел, и решили пока стаскивать вещи вниз. Этаж был подходящий, третий. Громоздкого почти ничего не было, кроме пианино. С него решили и начать.

Пока суд да дело, Алмазов предложил по рюмочке. Его жена, Наташа, толстушка с матовым лицом и жирной косой, уложенной на затылке башенкой, посмотрела на него уничтожающе. Ребята было оживились, но Давыдович за всех отказался:

– Не суетись, Паша! Давай дело сделаем!

Жена Алмазова глазами поблагодарила его и, было видно, что она довольна.

Алмазов быстренько замял это дело, обратившись к жене, и, как бы, давая понять всем, что готовится нечто грандиозное:

– Ты, Маша, ставь картошку, селедочку пока приготовь.

– Делай свое дело!
– отрезала Маша.

Пианино тащили вчетвером на веревках. Предвкушая хорошую выпивку, были возбуждены, тратили сил больше, чем требовалось, мешали друг другу, но инструмент стащили быстро. Потом без особого труда снесли вниз холодильник и чуть больше провозились с "Хельгой", (хозяйка умоляла не поцарапать и не разбить стекло), и стали таскать уже вразброд мелочь, узлы с кухонной утварью, книги в связках, стулья, кресла.

После перекура стали грузить вещи в прибывший контейнер. Сначала пианино и громоздкие вещи, потом узлы, книги сверху. Контейнер был вместительный, да и Давыдович знал свое дело туго. Так что, все влезло, все было закреплено и готово к отправке.

Пока Алмазов отправлял машину, его жена дала ребятам умыться и провела в пустой зал, куда поставила старый кухонный стол, который с собой не брали и оставляли здесь. Оставили еще две старые табуретки и стул. На табуретки положили доску. Сели четверо. Двое разместились пока на подоконнике, но сказали, что за столом постоят. Стул оставили Алмазову.

Закуска была хорошая: жареное мясо, соленые огурцы, яичница, целая картошка. Водки выставили много: Алмазов постарался. Пили и ели весело. Алмазова одергивала жена, напоминая, что ему вечером идти в ресторан.

– Не беспокойся, я знаю, - повторял Алмазов, но хотя пил и меньше всех, раскраснелся и к концу застолья был не то чтобы пьян, но навеселе заметно.

Когда стали расходиться, Давыдович полез к Алмазову целоваться, по щекам его текли пьяные слезы, и смазывалось ощущение искренности.

Маша сунула Давыдовичу еще две бутылки водки с собой. Давыдович одну бутылку поставил себе в карман, а вторую отдал кому-то из ребят. Долго толкались у дверей, жали руку Алмазову, все были растроганы, и всем было всех жалко.

Наконец разошлись.

Маша на банкет не оставалась. Она ехала вслед за вещами. До отхода поезда оставалось еще три часа, но ей хотелось перед отъездом обежать подруг и немного посплетничать и попрощаться. Сам Алмазов шел в театр, потом должен был проводить жену на вокзал и посадить в поезд...

Столы накрыли в банкетном зале.

В ресторан шли прямо из театра и почти всей компанией, и в зал ввалились шумно, со смехом, весело переговариваясь. Сразу оглушила музыка - уже распоряжался Паша Алмазов. Здесь же вертелась Аллочка Волошина, непонятным образом оказавшаяся в ресторане раньше всех. За стол не садились, не было еще Веронской, Демидовой, задерживался Филиппов. Стояли группами. Яшунский рассказывал анекдоты, и в его углу раздавались взрывы смеха.

Вскоре собрались все. Филиппов пришел сосредоточенный и бледный, а его глаза поблескивали, отражая горевшие стосвечовыми лампочками светильники. Поразила Демидова. Высокими сапогами с тонким каблуком, джинсами, подвернутыми до колен и плотно обтягивающими бедра, и легкой кофточкой, под которой, кажется, больше ничего не было. Волошина многозначительно переглянулась с Пашей Алмазовым и посмотрела на Яшунского, но тот, бросив на Демидову беглый взгляд, продолжал рассказывать анекдоты.