Равиль замялся, ему не хотелось раскрывать свое агентурное имя.

– Ты что, гниль болотная, вопроса не расслышал?

– Романов я, по кличке Роман.

– Ромочка значит, - съехидничал Дрон,- ладно, я пока отпущу тебя, а там посмотрим, может, ты мне услугу окажешь...
– хитро ухмыльнулся Леха.

Вор еще долго расспрашивал сексота, все мотал на ус и раскладывал по полочкам, он уже знал, что сделать с этим животным. Лишать жизни его не стал, вот отдать Сибирским пацанам, было бы по понятиям.

"Пусть что хотят, то и делают с ним, главное сейчас его бдительность усыпить, чтобы к ментам не ломонулся, а там до прибытия кума...". Дрон улыбнулся, от пришедшей ему в голову мысли.

Карзубого и Каленого он отправил в жилзону, поблагодарив за отличную работу. Равиля отпустил, и всех, кто был свидетелем ломки тихушника, предупредил, чтобы помалкивали. Он сам решит, что делать дальше.

Вечером, когда снимались с работы и, проходя КПП по карточкам, Леха Дрон пригласил Воробья в свой отряд зайти на чай. Сашка не догадывался, какие события грядут в их отряде и во всей зоне, но главное он знал, что вор не пытался даже предъявить ему за Пархатого и Равиля, - значит не в чести они у него.

Опять у Сашки отлегло от сердца. Да, не легка зоновская жизнь, казалось бы, существуй себе потихоньку, наступит конец срока, и освободят. Но не тут-то было - до конца еще дожить нужно. Не успел он в зоне как следует осмотреться, обжиться, а со всех сторон: то интриги, то разборки, то посвящения в тайны растаскивают на части его сознание.

Почему-то сейчас ему вспомнился случай, когда на свободе он пришел по просьбе своего отца к его знакомому, болевшему церозом печени. Сашка тогда принес ему записку. Стареющего "Самоху" актировали с больничной зоны по болезни и поставив ему "синий укол" (раствор выявлял уровень смертельных бактерий в крови), врачи давали один месяц жизни, однако он прожил три. Пил по-черному, знал, что скоро конец, и наблюдал, как собственная печень вылетает горошинами с рвотой. Посмотрел он тогда на Сашку и сказал: "Правильно себя ведешь - независимо. Никому не давай спуску, если чувствуешь, что прав. Нормальные люди всегда тебя поймут, а о гнидах и речи нет, но на силу свою не уповай, не таких быков в консервные банки загоняли, будешь ко всем справедливо относиться, потянутся к тебе".

Прав был обреченный каторжанин, наверно он в своей жизни тоже пытался искать справедливость, видимо приметил в этом парнишке черты своего характера. Правильно говорят: "Свояк свояка - видит издалека". Умер старый бродяга, а слова глубоко в Сашкино сердце запали.

Не так много Сашка прожил на этом свете, но материнское воспитание, упорство родного, но такого далекого бати, и сила воли, всегда закаляли его дух. Не хватало ему еще опыта и знаний, чтобы сдерживать себя, и не дать своим недругам воспользоваться его неудачами. Все, что совершалось не по справедливости, отзывалось в его сердце болью.

Вот вчера вечером, подходит к нему Матвей - его земляк. В отряде он считается крепким мужиком, а Сашку - молодого пацана просит о помощи. Сходил Матвей на свидание, мать ему деньги передала. Равиль как-то пронюхал об этом и подключил Пархатого. Насели они с угрозами на мужика: "Делись с братвой, хапнул деньжонок - значит в общак подкинь". Объясняет им Матвей: "Деньги не только мои, у нас тоже свой мужицкий общак, и поделиться я могу только своей долей, или хотя бы отдать продуктами". Но Равиль - сволочь, и слушать не захотел, что ты мол, своими крохотными подачками собирается откупиться. Одним словом: круто прижали мужика.

Наблюдая, как Сашка начал жить независимо от блатных, семьянины посоветовавшись между собой и направили Матвея к Сашке, чтобы он попросил за них у авторитетных людей. Деньги им позарез нужно отдать, иначе неприятности схлопочут.

Сашка хотел еще вчера поговорить с авторитетами, но они все время были заняты. Вот и подумал он: "Посоветуюсь сегодня с Дроном, как в таких случаях воровской закон трактует: идут воры навстречу мужикам или принимают сторону предержащих воров, то есть блатных".

Вернувшись с работы в барак, Равиль прошел к своей койке и сразу же уткнулся лицом в подушку. Сославшись больным, он предупредил, чтобы его не трогали, а сам стал интенсивно гонять мысли в голове:

"Что мне делать, как быть? Почему Дрон отложил исполнение приговора? Уж мне-то не знать, что делают с кумовскими тихарями. Значит, вор что-то задумал. Но что? Если мне удастся продержаться до приезда Ефремова, то я спасен. Но ведь две недели его придется ждать! Кум силен, здесь он меня отмажет, но как быть с Дроном? Да, недооценил я его. Оказывается у него в зоне все схвачено и все тайное, как говорится, становится явным. Надо же, как они меня выпасли! Наверно мне нужно было до конца идти в несознанку. Ну, уж нет! Это не менты, которые, за недоказанностью улик, отпускают. Воровские законы суровы и мое счастье, что Дрон что-то задумал, а то...- Равиль содрогнулся, вспомнив, как в десятом отряде опускали тихушника,- а что, если и со мной сделают то же самое: опустят и сфотают, а потом опозорят на весь белый свет".

Равиль сейчас был готов на все. Все что угодно сделает, только бы участь опущенного, обошла его стороной.

"Может ментам сдаться? А что? Спрячусь в изоляторе, и до приезда кума отсижусь".

Здесь Равилю пришла еще одна мысль: "А если предложить Дрону сыграть в одну игру: типа - войду теснее в доверие кума и буду сливать ему туфту (неверная информация). О! Нет! Если кум чухнется, тогда мне точно не сдобровать, он меня отдаст на растерзание блатным, бросит в камеру к ним и поминай, как звали".