Паренек Серега настороженно наблюдал за ссорой, и не совсем понимал, почему в одночасье Ворон стал спускать Воробью кое-какие вещи? Ведь еще днем он ходил по камере "гоголем".

Сашка молча лежал и рассуждал, он понимал мудрый ход вора, когда он на сходке дал отступного в отношении Пархатого и Ворона. Если Дрон опустил бы их за беспредел, то нужно было половину блатных зоны "загонять в запретку", и кто бы в таком случае наводил порядок. С Пархатым теперь было все кончено, притих в углу своих нар и Ворон.

После обеда, когда все спали, тихо открылась кормушка и прапорщик, поманив пальцем Воробьева, передал записку.

Это было послание от Сибирского Лехи, он предлагал произвести рокировку: отправить в другую камеру Ворона, а он с Сергей Ирощенко с помощью ментов переберется к Сашке. Идея была классная и Воробьев тут же предложил Ворону поменяться камерами.

Вот теперь в их хате воцарилась полная идиллия. Сережка, и без того благодарный Сашке за его поддержку, познакомился в отличии от Пархатого и Ворона совершенно с другими людьми. Ему было интересно слушать дискуссии по поводу положения заключенных в зонах или когда речь заходила о политическом устройстве граждан на свободе. Иногда споры становились жаркими, но в конечном результате сокамерники оставались довольными подобными беседами.

– Почему в изоляторе я не могу ответить на письмо матери?- задал Сашка вопрос для всех.

– А действительно,- подхватил Ирощенко,- как будто письма могут что-то изменить и оказать дурное влияние на зэков.

– А может в этом запрете в большей степени подходит определение: -Трюмовать - так трюмовать! И никаких поблажек от ментов,- подхватил дискуссию Сибирский, - жратву урезать, сношение с внешним миром прекратить полностью. Прогулку сократить до минимума, видимо мусора такими запретами хотят нам дать понять, что существуют жестокие, нечеловеческие правила распорядка.

– Их броню во лбу не прошибить, - соглашался Ирощенко,- единственный путь - это жалоба прокурору, надзирающего за зоновскими упырями. Иногда это помогает укоротить зверские аппетиты лагерного начальства.

– Это хорошо, что в нашей зоне "кулак" надсмотрщиков не гуляет беспредельно, как это наблюдается в других местах,- сказал Сибирский, удобнее усаживаясь на нарах. Он чувствовал , что сейчас начнется жаркий разговор.

– Леха, не все заключенные видят или могут доказать, что творят на самом деле менты, получившие от системы властные полномочия.

Я вот наблюдал одну картину, когда сидел в ШИЗО на пятнадцати сутках: менты наводили шмон напротив в камере ПКТ и прямо сапогами топтали постельное белье арестантов.

– А почему сами зэки молчали: спросил Сашка.

– Так их в коридор выгнали, а мы в щель наблюдали. Прапора - идиоты разрывали матрацы и подушки, ища запрещенные предметы. Отмели все рукописи, заставляя тем самым подчиняться требованиям внутреннего распорядка: ведение дневников - запрещено.

– У этих быков метода такая: к ногтю всех нас,- зло произнес Сибирский.

– Я так думаю,- продолжал Ирощенко,- гораздо проще заключенного убедить и перенаправить его мысли в нужное русло, чем репрессировать и постоянно закручивать гайки. Когда-нибудь, как не затягивай, а резьба сорвется. Так и в нашем существовании, всякому терпению приходит предел.

Вот посмотрите на этого пацана,- Ирощенко указал на Сергея,- что он может сделать, окунувшись в эту всепожирающую клоаку. Здесь все зиждется на коварстве, зле, подавлении в человеке свободомыслия. Как можно выживать в нечеловеческих условиях и сохранить в себе любовь ко всему, что некогда его вскармливало и растило, годами закаляло его дух, неподдающийся унижению и оскорблениям?

– Попробую ответить спокойно на твой вопрос,- сказал Сашка,- не пришло еще общество к взаимному пониманию и согласию, где одни люди делятся на других. Незримый барьер выстроило государство, чтобы оградить основную массу народа от оступившихся,- Сашка, вспомнив своего деда и родню, как им приходилось трудно жить среди террора Советов в предвоенные годы, горячо продолжил,- зачастую, отодвигая общественные интересы людей, государство выдумало сотни, тысячи законов, чтобы особо не обременять себя заботой о споткнувшемся об уголовный кодекс человеке. Проще найти ему подходящее место, а вернее - "стойло", где бы содержать его в покорности и бесправии. А найти это место несложно, и за одно тех, кто посетит эти места. Помните народную поговорку, она гласит: "Была бы шея, а хомут найдется".

– Согласен с тобой Саш,- поддержал его Ирощенко,- сколько бы нам не говорили, что Советский суд - самый гуманный в мире, но на практике дело обстоит иначе. Система, владея несовершенными методами перевоспитания старается внушить нам: нарушил - она поправит твои сдвиги, определив в "отстойник". Не хочешь подчиниться общим требованиям, для этого есть и негласные методы переубеждения - жесткие меры воздействия на твою непокорность. Суд определил и постановил, а остальное доделает репрессивная методика нашей внутренней системы.