— Я принес плохую новость, — начал он. Франческо отвечал ему с ноткой сарказма:

— По-моему, ситуация и без того хуже некуда.

Бенедетто пропустил его замечание мимо ушей и спокойно продолжал:

— «Плаксы» лишились своего предводителя. Сегодня вечером погиб Франческо Валори.

Наступила тишина. Видимо, мой муж обдумывал услышанное.

— Как это случилось?

— Он пришел на вечерню в Сан-Марко. Группа головорезов прервала службу и пригрозила сжечь его дом. Началось что-то безобразное, они схватили его, но ему удалось вырваться и убежать. Добравшись домой, он спрятался в шкафу. Но головорезы шли за ним по пятам, ворвались в дом и застрелили его жену в голову из арбалета. Потом они отыскали Валори и поволокли его в синьорию…

— Очень глупо, если они хотели причинить ему вред, — перебил муж. — Как раз в синьории он и мог скрыться.

Бенедетто резко изменил тон, заговорив холодно:

— А может быть, и нет. — Он помолчал, давая время своему слушателю осмыслить сказанное. — По дороге в синьорию они наткнулись на Виченцо Ридольфи и Симоне Торнабуони…

Имена были мне знакомы. Речь шла о родственниках двух обезглавленных — Лоренцо Торнабуони и Николо Ридольфи.

— …Вряд ли можно винить этих людей за желание отомстить Валори, добившегося казни для их родных. Они вышли на улицы по примеру многих, кто надеется на арест Савонаролы. Торнабуони захватил с собой садовые ножницы…

Я закрыла глаза.

— …И раскроил ими череп Валори, пока Ридольфи кричал: «Тебе больше никогда не править!» Насколько я знаю, тело Валори до сих пор валяется на улице.

— Зачем вы все это мне рассказываете? — спросил Франческо.

Я ожидала услышать в его голосе холодность и раздражение, но различила лишь намек на обреченность.

— Как вам известно, синьория раскололась пополам, разделившись поровну между вашей и моей партиями. Если это равновесие и впредь сохранится, мы не найдем законного пути урегулировать ситуацию с Савонаролой. Вопрос разрешится сам собой на улицах, с кровопролитием, и очень многие пострадают. Но если…

Муж снова не дал ему договорить.

— Но если только один приор-«плакса» изменит своим убеждениям и перейдет на сторону «беснующихся»…

— Вот именно. Тогда справедливость будет быстро восстановлена, и мы сохраним многие жизни.

— Мессер Бенедетто, — произнес муж с той же теплой любезностью, с какой говорил с любым почетным гостем, — я подумаю над тем, что вы сказали. И дам вам ответ утром, когда соберется синьория.

— Но не позже, — твердо сказал Бенедетто.

Я услышала в его голосе предостережение и очень обрадовалась. Я хотела, чтобы фра Джироламо сгорел в огне. Мало того, я хотела, чтобы и Доменико сгорел вместе с ним.

Утром в понедельник муж сказал мне, чтобы я велела слугам подготовить дом для приема важного гостя, который остановится у нас на несколько недель, а потом отправился в синьорию. На улицах стало поспокойнее благодаря тому, что порядок поддерживали небольшие вооруженные отряды из соседних городов, но все равно Франческо поехал не один: вместе с Клаудио его сопровождали двое вооруженных слуг.

Я осталась, словно заточенная, в доме, лишившись возницы. Мы с Дзалуммой всегда могли отправиться, куда нам нужно, верхом в случае крайней необходимости, но было бы безопаснее взять с собою кого-то из мужской прислуги — однако это только в обычное время, а не в такое неспокойное, как теперь. Тем более что у слуг, выполнявших приказ Франческо подготовить дом для нашего гостя, дел было невпроворот.

Я нервничала из-за того, что не могла повидаться с отцом, и потому решила, что, как только Франческо вернется, настою на своем, и поеду к отцу, удостоверюсь, что он здоров. Я уже представила предстоящий разговор с мужем: он откажет мне, заявив, что это небезопасно, а я буду настаивать, сказав, что возьму в охранники Клаудио и еще двух вооруженных слуг.

Мы с Дзалуммой забрали Маттео из детской и вышли с ним в сад, так как день стоял чудесный. Мы бегали за малышом и смеялись, а еще я крепко брала его за ручки и крутила вокруг себя.

Мне хотелось, чтобы мы оба устали до изнеможения: я не знала другого способа развеять мрачные мысли. Но небывалый случай — Маттео устал первым. Он заснул у меня на руках, запрокинув голову. Он стал таким тяжеленьким, что я с трудом его несла. Когда мы с Дзалуммой проходили мимо розовых кустов, она сказала, понизив голос:

— Как ты думаешь, что теперь будет с Савонаролой?

— Думаю, Франческо присоединится к «беснующимся», — ответила я, — и Савонарола умрет. Сгорит на костре, как предрекала мама. Она была права насчет пяти обезглавленных, помнишь?

— Помню. — Дзалумма, погрузившись в какие-то тайные воспоминания, уставилась на далекий холм, засаженный оливковыми деревьями. — Она была права насчет многих вещей. — Тон ее изменился, став суровым: — Я буду рада, когда он умрет.

— Это ничего не изменит, — сказала я. Дзалумма резко повернула голову и недоверчиво посмотрела на меня.

— Что ты хочешь этим сказать? Это изменит все! — Я вздохнула.

— Флоренцией будут править те же самые люди. Абсолютно ничего не изменится.