Толпа взорвалась улюлюканьем и свистом, криками радости и всхлипываниями. Люди выкрикивали проклятия, благословения, молитвы и оскорбления. Монахи, как францисканцы, так и доминиканцы, начали петь.

Наконец свита из Сан-Марко заняла свои места на почтительном расстоянии от францисканцев, а затем Франческо Валори, гонфалоньер, кивком подозвал Доменико и Савонаролу подойти к огороженному дворику.

Я наблюдала за их разговором, не слыша ни слова: Валори что-то сказал Савонароле и тот раздраженно махнул рукой. Доменико, который к этому времени оставил свой крест, опустил ладонь на плечо хозяина, стараясь его успокоить. А потом Валори с моим мужем увели Доменико во Дворец синьории.

Толпа недовольно загудела. Люди прождали все утро и теперь не понимали, чем объяснялось внезапное исчезновение Доменико. Зато мы, женщины, понимали, и я не удивилась, увидев вскоре Доменико, появившегося в францисканской робе. Виолетта ткнула меня в бок локтем и сказала довольно громко, чтобы ее могли услышать соседи-францисканцы:

— Вот видите? Если бы на нем была заговоренная одежда, он бы не отказался от нее так быстро. Он-то как раз не боится войти в огонь.

Фра Доменико и Савонарола начали пробираться к краю платформы, где стояли двое солдат и фра Джулиано, молодой францисканец, вызвавшийся пройти Испытание огнем вместе с Доменико.

И тут молодой францисканец вышел вперед и что-то сказал, после чего Доменико и Савонарола поспешили обратно к огороженному дворику.

Толпа досадливо охнула.

Валори, мой муж и двое других «плакс» перехватили Доменико и быстро ему что-то объяснили. Доменико возмущенно затряс головой, но все-таки еще раз позволил отвести себя во дворец.

Сидевшая рядом со мной Виолетта, щелкнув веером, сложила его, бросила на свой стул, а сама отправилась к соседней лоджии.

— Ну, что на этот раз? — с вызовом спросила она. — Теперь, наверное, скажете, что Доменико сам заговоренный, а потому не имеет права вступать в огонь!

К ней повернулся францисканец постарше.

— Разумеется, нет, мадонна, но разве такого не может быть, что у фра Доменико заговорено исподнее, если заговорена сутана? Возможно, вам трудно это понять, но здесь сидят те из нас, кто искренне верит, что силу фра Джироламо дарует не Бог, а кто-то очень зловещий.

— Ерунда! — Виолетта перегнулась через перила. — Вы затягиваете дело, потому что боитесь!

— Конечно, боимся, — спокойно отвечал монах. — Мы знаем, что нашему брату Джулиано суждено умереть, когда он вступит в огонь. Но у нас есть один вопрос.

Виолетта хмуро ждала.

— Если фра Джироламо не боится — ведь он знает, что Бог пощадит его и тем самым докажет, что он пророк, — почему бы ему самому сейчас же не войти в огонь и тем самым не разрешить все сомнения?

Виолетта отпрянула. Вернувшись на место, она принялась яростно обмахиваться веером, бормоча что-то насчет несправедливости францисканцев. Но я увидела в ее глазах проблеск сомнения. Холодный ветерок начал трепать мою вуаль. Я выглянула из-под сводов лоджии на еще недавно чистое небо. Внезапно поднявшийся ветер быстро пригнал облака, в воздухе запахло дождем.

Снова появился Доменико — вероятно, скинувший считавшееся проклятым исподнее. Наконец он подошел к огромному кресту, который принес на площадь, чтобы снова взвалить его на плечи. Гонфалоньер Валори постучал по его спине и жестом велел положить крест на землю. Доменико устало подчинился.

Кое-кто в толпе презрительно загудел.

К этому времени к молодому фра Джулиано присоединился еще один монах, и оба в третий раз направились к членам правительства, сидевшим за оградой. Там же поджидал Савонарола, стоя рядом с серебряным ларцом, содержащим облатку, который он еще раньше благоговейно опустил на стол. Стоило францисканцам заговорить с приорами, как Савонарола поднял крик и начал яростно тыкать пальцем в серебряный ларец, в других монахов, в моего мужа и Франческо Валори. Затем фра Джироламо повернулся к Доменико, и по тому, как тот начал яростно трясти головой, стало ясно, что дело зашло в тупик.

— Что такое, что такое? — кричала Виолетта.

Монахи, сидевшие сбоку, не отвечали, но я взглянула на выразительную жестикуляцию Савонаролы и все поняла.

— Они не хотят позволить Доменико взять с собою облатку.

С самого начала это условие не вызвало ни у кого возражения. Монах-доминиканец мечтал, что Доменико успешно пройдет костер, потому что будет держать в руках освященную вафельку; теперь Савонарола настаивал, чтобы Доменико позволили это сделать. До сих пор францисканцы не возражали.

Доменико в ярости направился на площадь и упрямо остановился у ступеней на платформу, уставившись в пламя; его грозный вид никак не вязался со сладкоголосыми гимнами, которые распевали монахи. Ветер трепал на нем робу, небо над головой потемнело.

Старый францисканец, который разговаривал с Виолеттой, повернулся к нам.

— Почему, — ласково спросил он, — фра Доменико боится войти в костер без облатки? Неужели ему мало веры, которая обязательно его защитит? И почему Савонарола не хочет покончить со всеми спорами? Если ему надоели наши требования, почему бы ему просто самому не войти в пламя?