Позже, когда Маттео спал в детской, а все слуги обедали внизу на кухне, я прошла в кабинет Франческо.

Глупо было идти туда средь бела дня, но я места себе не находила от растущего беспокойства. Даже ни на секунду не задумалась, как свяжусь с Леонардо, если найду новое письмо.

«Пора присоединиться к „беснующимся“ и пожертвовать проповедником. Мы уже предприняли первые шаги, чтобы заманить Пьеро во Флоренцию, как Выпредложили, и наказать его в назидание всем. Народ по-прежнему зол, мы дадим ему второго козла отпущения. Иначе с исчезновением Савонаролы они могут чересчур смягчиться по отношению к Медичи. Возьмем за основу план мессера Якопо: я выявлю предателя, поймав его за руку на месте преступления, и отведу на площадь на всеобщее обозрение, при этом я буду полагаться на поддержку наемных отрядов. Много лет тому назад эти наемники подвели мессера Якопо — но наши, уверяю Вас, не подведут.Popoloеliberta!

Узнайте потихоньку, кто из приоров готов нас поддержать, когда мы начнем действовать. Щедро вознаградите их. Гарантируйте им важные роли в новом правительстве; но только Вы будете вторым после меня.

Давайте не станем ограничивать нашу публичную казнь одним Пьеро. Мы должны избавиться от всех братьев Медичи — ибо, если даже выживет один, мы все равно не ликвидируем угрозы. Наименьшую угрозу представляет кардинал Джованни, и мои агенты постараются разобраться с ним в Риме, откуда он наверняка и нос побоится высунуть.

Другое дело — младший. Он среди них самый опасный, поскольку унаследовал весь ум и политическое чутье, которого так не хватает его старшему брату. А в Вашем доме спит превосходная приманка, чтобы вернуть его во Флоренцию».

Я молча повалилась на пол, словно под ножом убийцы, и сидела, ловя ртом воздух, среди разметавшихся юбок, а письмо с невероятным известием лежало у меня на коленях. Я была чересчур ошеломлена, чтобы осознать его смысл. Я не смела поверить. Отец оказался прав: если бы я знала всю правду, Франческо и Клаудио сразу поняли бы это по моему лицу, по каждому жесту.

Ради отца и моего ребенка я предпочла оцепенеть. Я не могла позволить себе ни думать, ни чувствовать. Я не могла ни надеяться, ни разъяриться.

Поднявшись на дрожащих ногах, я тщательно сложила письмо и спрятала обратно в конверт. Потом, не спеша, поднялась к себе в комнату и, вынув книгу из сундука, переложила на ночной столик, чтобы ее увидела Изабелла.

С лестницы донеслись быстрые шаги, потом они прозвучали по коридору; я пошла открыть дверь, но Дзалумма распахнула ее первой с той стороны.

Она даже не заметила, что я потрясена, бледна и смотрю дикими глазами. По ее лицу было видно, что она убита горем.

— Лоретта, — произнесла моя рабыня. — Из дома твоего отца. Она здесь. Идем быстрее.

Он умирает, сказала Лоретта. Три дня тому назад у него начались кровотечения, и с тех пор он перестал есть и пить. От лихорадки он часто бредил. Но это не чума, настаивала служанка. При чуме не бывает кровяных выделений. Вот уже два дня, как он спрашивает меня.

И каждый раз, когда Лоретта приезжала, Клаудио, или Франческо, или один из вооруженных слуг отправляли ее обратно.

На этот раз Лоретта приехала в фургоне. Я не мешкала, не думала, не задавала вопросов, я вообще никому ничего не сказала. Немедленно прошла к фургону и забралась в него. Дзалумма не отставала. Лоретта заняла место возницы, и мы все трое уехали.

Это была ужасная поездка: по мосту Санта-Тринита, через Арно, над грязными водами, где якобы утонул Джулиано. Я попробовала не повторять мысленно одни и те же слова, но у меня ничего не получалось.

«Другое дело — младший. Он среди них самый опасный…»

«А в Вашем доме спит превосходная приманка».

— Не может быть, — вслух произнесла я.

Дзалумма бросила на меня беспокойный взгляд, но промолчала. Письмо — наверняка ловушка; Франческо, должно быть, обнаружил, что я рылась у него в столе, или Изабелла, испугавшись, во всем призналась. Разумеется, то, о чем говорилось в письме, невозможно. Разве могло быть, что все знали: мой Джулиано жив — и ничего мне не сказали!

Я перевела дыхание и вспомнила, что еду к умирающему отцу.

Земля уходила у меня из-под ног, а я все пыталась найти точку опоры.

Впервые в жизни я вошла в спальню своего отца Антонио. Середина дня, за окном дул прохладный ветер, но в комнате было темно и жарко от огня. Меня поразило невообразимое зловоние.

Антонио лежал голым под истертым одеялом. Глаза у него были закрыты, и в свете, пробивавшемся сквозь полузакрытые ставни, лицо умирающего казалось белым. Я даже не подозревала, как сильно он исхудал; у него так явственно выпирали ребра, что я могла бы их пересчитать. Вместо лица — обтянутый кожей череп.