– Так получилось! – широко улыбнувшись старухе, развела руками Александра. – Так получилось!

Старуха Валера хотя и не слышала ничего, но понимала по губам. Она и сейчас все поняла правильно, заулыбалась Александре и указала пальцем в сторону ее комнатки: дескать, иди и быстрей переодевайся. Валера очень любила сладенькое, и Александра часто баловала ее то печеньем, то конфетой. Нужно сказать, что народ в их коммуналке подобрался хороший. Кроме экс-балерины Валеры и ее дочери музыкантши, остальные соседи были рабочие, зацепившиеся в Москве еще с начала тридцатых годов. Особенно удачно для Александры сложилось то, что в основном это были украинцы, и когда они услышали от Александры ридну мову, то тут же растаяли. Ванечка-генерал не только у них в коммуналке, но и вообще на улице пользовался абсолютным авторитетом. Молоденькие девчонки и женщины смотрели на него с вожделением, а мальчишки и парни, старики и старухи – с большим почтением. Даже их дом, который раньше по номеру называли «девяткой», теперь стал «генеральский». Это не могло не льстить Александре.

Стаскивая с себя прилипшую одежду, она как-то неловко повернулась, потеряла равновесие и завалилась на бок. Хорошо, что кровать была рядом и смягчила ее падение. Смягчить-то смягчила, но все равно Александра почувствовала, что что-то в ней стало не так, хотя боли она пока не ощущала.

Надя пришла только в пятом часу запыхавшаяся, раскрасневшаяся. В руках у нее был маленький красный зонтик, годившийся больше от солнца, чем от дождя.

– Радикулит маму Аню шандарахнул, – затараторила с порога Надя, – ты представляешь, нагнулась шнурок завязать и говорит – «не разогнусь, хоть плачь». Еле до койки добралась. Ну, я еще в больничку к себе сгоняла, сестричку ей привела, пусть подежурит, поможет чего, что… Ой, Саня, ты белая вся! – наконец, взглянув на Александру, вскрикнула Надя.

– Схватки, – буднично произнесла Александра, хотя глаза ее расширились и посветлели.

– Надо идти, Саня, давай я тебя поведу.

– Собраться бы…

– Некогда собираться. Где ключ от двери? А, вижу. Вон на гвозде. Ой, там дождь лупит, а у меня зонтик смешной.

– Возьми в шкафу старую Ванину плащ-палатку.

– Шик! Блеск! Красота! – развертывая видавшую виды, выцветшую плащ-палатку из брезентовой ткани, обрадовалась Надя. – Ее нам на двоих хватит. Пошли!

– Она с ним фронт прошла, а потом и Китай. От Черного до Желтого моря. В двух местах пулями пробита и в двух осколками прорвана. Он ее хранит.

– Ты болтай меньше, – оборвала ее Надя, – губы прыгают.

– Я от страха болтаю.

– Не боись!

– Ой, записку Ване, – остановилась, вышагнувшая за порог комнаты Александра.

– Не возвращайся, ты что?! Я сама напишу, – велела Надя.

И написала: «Ваничка мы рожаем Граурмана [15] Саша, Надя».

Прошедшая огни и воды фронтовая плащ-палатка надежно укрывала их от дождя.

– Тяжеленная какая, жуть! – заметила про плащ-палатку Надя.

– Я не дойду, – сказала Александра.

– Еще чего? Дойдешь, как миленькая!

– Надя, я рожу на улице.

– Терпи. Родишь, где положено.

Не зря была у Нади кличка «неотложка». Трудно сказать, как бы обошлась без подруги Александра. Остаться в коммуналке один на один с глухой старухой Валерой? Вряд ли осталась бы. Да и дойти до роддома под проливным дождем тоже вряд ли удалось бы. А там кто его знает…

– Дождь – это к большой удаче, – подбадривала по дороге Надя, – держись за мою шею крепче.

– Крепче не могу.

– А ты через не могу. Самого умного, самого красивого, самого веселого мальчика родишь!

– Д-девочку, – стуча зубами, не согласилась Александра.

– Значит, девочку. Тем лучше. Будет моему Артемке невеста.

Приемный покой роддома был полон. Надя прислонила Александру в плащ-палатке, с которой стекала вода, к стене и, не слушая возмущенного ропота ожидающих своей очереди женщин, ринулась куда-то в глубь темного коридора с тускло-желтыми электрическими лампочками, свисающими с потолка. Александра слышала, как Надя громко козыряла именем Папикова, упоминала замминистра Ивана Ивановича, называла ее женой генерала; ей было нестерпимо стыдно, и она невольно зажмурилась, чтобы не видеть лиц окружающих ее женщин. Но стыдно было недолго. Надя притащила за руку дежурного врача, санитарку и, оторвав Александру от стенки, втолкнула ее в их объятия.

– В родовую ее! Воды отошли! – скомандовала Надя, а убедившись, что ее команда исполняется, подняла с пола тяжелую плащ-палатку и вышла из приемного покоя.

Дождь стал гораздо мельче, но было сумрачно, как поздним вечером, хотя до захода солнца оставалось еще далеко.

«Григорий Федотов врывается в штрафную площадку минчан. Удар! Гол!» – донесся до Нади откуда-то из уличного репродуктора крик футбольного комментатора Вадима Синявского.

Вскоре Александра родила. Оказалось, что нахрапистые действия Нади были единственно верные.

– Девочка, три сто, – объявили Наде.

На выходе из роддома, когда было уже почти темно, она столкнулась с запыхавшимся Иваном в генеральской плащ-палатке.

– Поздравляю! – сказала ему Надя.

– Ага, наши выиграли: четыре – один!

– С дочкой поздравляю: три сто!

Выписавшаяся из роддома Александра, впервые представляя дочь своей матери и мужу, сказала:

– Голубоглазая девочка родилась, но, говорят, глаза у нее обязательно потемнеют.

– И у моей мамы Екатерины Ивановны глаза были голубые, – сказал Иван.