– Бред какой-то, – отрезал Олег. – Что за детская прихоть? Всё там куплено, все съемки по сценарию. Оно тебе надо, позориться перед всей страной? – и продолжил со вздохом: – Впрочем, я тебе не батька, откажу или нет – ты разве послушаешься?

– Не-а.

– Тогда езжай. Чем бы дитя ни тешилось…

На том и сговорились. Через день на электронную почту Машки пришло письмо от организаторов с правилами проведения кастинга и бумажками, которые необходимо заполнить для поездки и проживания. Ева ознакомилась, заполнила, отправила обратно. Она погрузилась в атмосферу серьезных переговоров, требований и условий. Вроде всего-то отборочный этап, а сколько «нельзя». Не разглашать подробностей, не называть адресов, не отписываться о ходе и результатах отбора в социальных сетях, не фотографировать, не снимать видео. Гонорара или других бонусов не обещали. Только приказывали.

И все-таки Ева настроилась на позитивный лад. Ещё и Машка звонила ежедневно, щебеча, что всегда мечтала о знаменитой сестре. Олег, напротив, ходил мрачный, но не спорил и тему отъезда не развивал. Умел он держать язык за зубами, за что Ева его и ценила.

«А может, он по-настоящему огорчен?» – пришла в голову неожиданная мысль. Ревнует или не хочет расставаться? Да ну! Это же Олег, и отношения у них легкие, свободные, не обремененные особыми чувствами. Удобно – тем и живут.

В понедельник Машка укатила с мужем на Кубу, и Ева осталась совсем одна. За оставшиеся дни она отпросилась у Вероники, собрала сумку, наказала Олегу поливать фиалку (он, разумеется, забудет, ну да ладно). В общем, уезжала с чистой совестью.

Место была плацкартным, зато в новеньком поезде. Тут и розетки, и отглаженное постельное белье, и одеяло пахнет чистотой, а не лежалостью. Ехать ночь, а затем добираться своим ходом до гостиницы, приводить себя в порядок и идти на отборочный этап.

Луна билась в окна, освещала узенький проход меж полками. Слева плутоватого вида мужички резались в карты, справа хныкал ребенок. Соседка сверху храпела так, что у Евы закладывало в ушах. Она откинулась на подушку, прикрылась простыней и задремала чутким, болезненным сном.

6.

В их деревеньке относительно спокойно . Немцы тут уж две недели как отираются , но не буйствуют , баб и детей не трогают . Требовали мужиков выдать , да мужиков и так нет : или на фронт уехали , или в партизаны подались . Один староста , сухой и старый , и остался на всю деревеньку . А уж он с немцами лебезит , с главным их носится как верная собачонка . Его ни за что не расстреляют .

Глаше мать строго – настрого наказала : в общение с нелюдями не вступать , ходить осторожно да глаз не поднимать . Будут просить о чем – выполняй . Но молча . А Глаша и так заговорить не сумеет , языка – то их грубого , лающего не понимает . Они иногда обходят дома , переговариваются о чем – то и смеются . И страшно так становится , будто и не смех это вовсе , а выстрелы .

– Веди себя правильно . Иначе как брат сгинешь … – добавляла мать с горечью .

Брата забрали в первый год войны . С тех пор – ни весточки . Жив он или мертв , здоров или ранен – неизвестно . Но матушка не сомневается : пропал навечно . Глаше иногда кошмары снятся жуткие , как братишка её в окровавленных лохмотьях по полю ползет и пощады просит , а поле то засыпано телами . И мухи кружат громадные , с каштан размером . Пахнет гнилью и сладостью . Дурной , тяжелый запах . А брат всё ползет , стонет , да не слышит его никто . Встает по утрам Глаша и молится иконке , припрятанной за печью . Давно её туда убрали . Раньше чтоб свои не отобрали , теперь – немцы .

А мучители эти красивые , вот аж обидно . Как люди эти , белобрысенькие , голубоглазые , могут кого – то истреблять ? Как с рисунков писаные . Особо один хорош , Йенс его зовут . У Глаши сердце чаще биться начинает , когда она его видит . А ведь мучитель , ведь злодей . Но сердцу – то не прикажешь …