Их , деревенские , немцы ведут себя тихо , даже прилично . Не измываются и не стреляют почем зря . Староста , что ль , попросил селян не трогать ? Хоть за это низкий поклон ему .

Тем вечером на душе тревожно . Мать квохчет о чем – то своем , а Глаша от любого шороха дрожит . Ей так охота сбежать , затеряться в лесах с партизанами . Но она мать не бросит , поэтому терпит .

В дверь стучатся . Громогласно так , небось сапогами . Глаша спохватывается , роняет железную миску , которую полотенцем вытирала , на пол . Та , дребезжа , откатывается к порогу . Поздно уж стучаться , вон , луна на небе светит да звезды переливаются точно льдинки .

– Чего надоть ? – кричит мать , не спеша открывать .

– Дело есть , – отвечает голос старосты . – Идемте , эквакуируют вас . Нет , экавуируют . Тьфу ты ! Короче спасение пришло наше . Не зли Йенса , отворяй ворота .

Тут его перебивает лающий непонятный голос , и староста начинает что – то объяснять ему на таком же лающем , изломанном . Староста языки изучал , он у них мудрёный . Потому его немцы и любят .

Мать подбирает полы юбки и дергает за щеколду . Пухлощекий Йенс сладенько улыбается Глаше , и та опускает взор . Молоденький он , солдатик этот , двадцать – то ему исполнилось ?

На улице в стайку сбились другие жители , всего их две дюжины . Лизаветины близняшки хнычут и дергают бледнолицую матушку за подол . Та цыкает на малышей , но они не унимаются . Насмотревшись на них , начинает хлюпать носом внучка Зойкина , и бабка стукает её по попе . Не больно , так , чтоб утихла . Люди перешептываются , с благоговением глядят на трех немцев , стоящих чуть поодаль с автоматами наперевес .

Их отводят на самую окраину деревни и тычут пальцем на сарай . Староста поясняет :