Помимо слегка сдвинутой мебели, в гостиной не содержалось ни малейшего намека на джунгли, кроме убитого кошкой засохшего паука глубоко под диваном. Рут извлекла его с помощью веника.

Фрида сполоснула и выжала швабру и, оставив ее сушиться на день, вошла в комнату, молча скатала ковер и унесла его прочь, взвалив на правое плечо, словно труп. Без ковра гостиная казалась беззащитной и гораздо более просторной. Например, от окна до двери было очень далеко. Рут вымела дохлого паука – через всю гостиную и столовую на кухню, а оттуда в сад. Фрида повесила ковер на длинную ветку плюмерии и стала выколачивать его деревянной выбивалкой. Отведя руку назад и держа выбивалку, как теннисную ракетку, она обрушивала ее на ковер с такой силой, что пыль и волоски вздымались грязным облаком за ее содрогавшейся спиной.

Так как Фрида была в саду, а доказательств в гостиной не обнаружилось, Рут решила позвонить Ричарду. Она принесла телефонную трубку на конце длинного белого провода сначала в коридор, а потом в спальню, с удовольствием прислушиваясь, как его телефон звонит у нее в ухе и в его доме. Фрида продолжала выбивать ковер, производя при этом звук, похожий на тот, с каким бьется флаг на мачте под сильным ветром.

Телефон Ричарда прозвонил девять раз.

– Алло, – ответила молодая женщина.

Ее голос прозвучал нетерпеливо, и вслед за ним пришло осознание абсурдности дома в Сиднее, в котором Рут ни разу не была, дочерей и внуков, связанных кровными узами с Ричардом и Киоко, целой жизни, которая никогда не кончалась и никуда не делась, – жизни без воображаемых тигров, без Фриды, выбивающей ковер на ветке плюмерии, без Ричарда за восемьдесят и без нее самой, уже старой. И голос, на этот раз еще более нетерпеливый, как будто ему пришлось ждать вечно, твердый, вежливый и слегка обеспокоенный повторил:

– Алло!

Рут, сидя на кровати, где она недавно лежала и не без удовольствия, испытывая неловкость и оптимизм, переспала с мужчиной, которого не видела полвека, после очередного «алло» прикрыла трубку ладонью, чтобы больше ничего не слышать, быстро вернулась на кухню и положила трубку.

Фрида уже была на кухне и набирала воду в ведро.

– Все в порядке? – спросила она.

Рут кивнула. Они вместе вышли в сад – Фрида несла ведро с мыльной водой – и вместе помыли ковер. Рут нравилось короткое грубое прикосновение щетины под ногтями. Нравился тонкий слой пыли, покрывавшей землю под плюмерией, и серая мыльная вода, стекавшая с ковра и убегавшая в сад. Фрида разложила чистый ковер на куст гортензии для сушки, и остаток дня он шевелился на ветру, как будто кто-то сидевший под ним делал вялые попытки убежать. Потом она подмела и натерла пол в гостиной, то и дело испытующе принюхиваясь. В гостиной не ощущалось никакого запаха. Ничего не осталось от долгой, шерстистой, низкой ноты, которая, как подозревала Рут, исходила от тигра. В конце концов животный запах оказался запахом ковра. Рут, грязная, усталая, все еще слышавшая где-то внутри «Алло! Алло!», долго принимала ванну, во время которой она несколько раз прикусывала губу изнутри, чтобы избавиться от жалости к себе. Но когда она оделась – не в пижаму, не для того, чтобы отправиться ко сну, что было бы глупо, – она вспомнила этот странный кошачий запах в гостиной, появившийся накануне приезда Ричарда, и задумалась о нем.

К обеду Фрида приготовила бифштекс – невиданное дело – и, когда Рут спросила о причине, загадочно ответила: «Красное мясо придает силы». После еды она заварила крепкий чай, заставила Рут выпить две чашки и предложила вместе посидеть в гостиной. Раньше Фрида никогда не сидела в гостиной вечером. Если она никуда не уходила – иногда подъезжало такси Джорджа тыквенного цвета и увозило ее прочь, – она обычно оставалась за обеденным столом, читая газету или детективы, или шла в ванную попарить ноги и сделать новую прическу, или занимала ванную часами и красила, мыла и укладывала волосы. Но сегодня, сказала она, после ковра у нее болят руки, и ей хочется посидеть в гостиной, немного посмотреть телевизор и поговорить. Она заварила еще чаю и принесла сидевшей в реклайнере Рут.

– Три чашки! Я всю ночь глаз не сомкну, – возразила та.

– Вот и хорошо, – сказала Фрида.

– Почему?

– Хочу увидеть твоего тигра.

Рут, отхлебнув слишком горячего чая, по-девчоночьи хихикнула. Этот звук она терпеть не могла.

– Не бойся, Рути. Кстати, между нами… – Фрида согнула руку, показав выпуклые бицепсы, – твоя Фрида справится с любым старым тигром.

– Довольно, – сказала Рут. – Включи телевизор.

Фрида не сдвинулась с места. Ее лицо оживилось.

– Мы его приманим. Поймаем на наживку и – хлоп! Хотя это, наверное, не слишком удачная затея. Жаль предлагать ему тебя на закуску. – (Рут встала с реклайнера.) – Куда ты?

– Ели хочешь потешаться надо мной, я ухожу.

– Тигр на свободе, – сказала Фрида. – Не исключено, что он людоед. Надо будет посмотреть, нет ли новостей о бегстве из зоопарка.

– Не желаю, чтобы надо мной смеялись в моем собственном доме.

– Жаль, что ты не сказала мне об этом раньше, Рути. Ведь я могла наткнуться на него ночью по дороге в сортир. И он увидел бы меня растрепанной. – Фрида расхохоталась, и ее живот затрясся.

– Спокойной ночи, Фрида, – сказала Рут, и кошки, только что устроившиеся на диване, последовали за ней в спальню, где она приняла свои таблетки, прежде чем улечься на кровать и вспоминать голос в телефоне Ричарда, повторявший вновь и вновь: «Алло!»

Фрида включила телевизор, и его звук успокоил Рут, как и свет под дверью. Она лежала на кровати, не раздеваясь и даже не зажигая света. Ей хотелось, чтобы темнота охладила ее пылающее лицо. Телевизор работал допоздна, и время от времени из гостиной доносился смех Фриды.