* * *

Отпуск пришел к концу. Младший лейтенант Одинцов с нетерпением ждал результатов медицинского

обследования и заключения. Чувствовал он себя вроде бы совсем неплохо и надеялся, что вывод врачей

даст ему надежду на скорое возвращение в боевой летный строй. Что же касается раны на руке, то она

зарубцуется и на фронте. Так он думал, но не к такому выводу пришли медики.

— Михаил Петрович, — глуховатым голосом, как-то совсем по-домашнему начал разговор председатель

медкомиссии, — наши врачи, ваша молодая жизненная сила сделали все возможное, но сказать вам что-

либо утешительное, к сожалению, не могу. Летать вам, вероятно, никогда уже не придется. И вообще, видимо, надо «по чистой» из армии уйти... [38]

Будто кипятком плеснули этими словами в Одинцова. Тесно стало в груди сердцу, трудно задышалось. Он

сжал зубы. Ему показалось, что он снова, как тогда, второго июля, стремительно падает вниз, туда, где

чернеет земля.

— Воля ваша, — через силу выдавил. — Но в своем полку все же разрешите мне побывать?

Почувствовав, что творится на душе у молодого летчика, полковник медицинской службы вздохнул, помрачнел. Подумав немного, ответил:

— Конечно, побывайте. И помните, что, если на поправку дело пойдет, война ведь горит не только в небе, но и на земле. И фронт от вас, думаю, еще не уйдет...

Ругая медицину по всей восходящей линии, Одинцов в беспомощном гневе возмущался: надо же такому

случиться — семь месяцев мотался по госпиталям и — «по чистой»!

Но как бы то ни было, а в свой авиаполк, который стал к тому времени из-за больших потерь запасным, прибыл. Со справкой, удостоверяющей, что он не годен не только для летной работы, непригоден для

строя вообще.

Но тут ему повезло. Впрочем, можно ли назвать это везением? Он и сегодня любит повторять изречение

древних: «Самое большое несчастье — это не уметь перенести несчастье».

Одинцов не был бы Одинцовым, если бы отказался от борьбы за свою цель в жизни, пока оставался хоть

единственный шанс на успех. А у него, как он считал, шансов было еще много. Все мелкие раны зажили.

Руку левую сохранил. Стала действовать вроде бы нормально. И тут он пошел на хитрость, хотя от этого

на душе было и неуютно, сердце щемило.

В полку оказалось много знакомых, друзей-товарищей, [39] все обрадовались встрече с ним, и справкой

никто не заинтересовался. И он ее потихоньку выбросил. К переучиванию на новый самолет допустили.

Никто и не знал, что он год еще воевал потом с раной, из которой сочилась кровь, что тайком перед

каждым боевым вылетом он туго бинтовал ее. Короче говоря, случилось то, о чем написал в своей книге

«Летчики и космонавты» Герой Советского Союза генерал-полковник авиации Н. П. Каманин. В годы

войны он, будучи полковником, командовал штурмовой авиадивизией, в которой воевал Одинцов.

Николай Петрович вспоминал:

«В полк пришел из госпиталя летчик М. П. Одинцов. Раньше он летал на бомбардировщике. В полку он

быстро освоил новый для него самолет Ил-2. Летать начал уверенно, смело. На его боевом счету все

чаще стали появляться записи: «Уничтожил два вражеских танка», «Сжег четыре машины», «Разбомбил

эшелон», «Рассеял мотоколонну противника».

Стройный, выше среднего роста, всегда опрятно, даже немного щегольски одетый, общительный, Миша

Одинцов пришелся по душе однополчанам. Назначили его ведущим и не ошиблись. Его группа метко

поражала цели, а если случалось встречаться с «мессершмиттами», то быстро вставала в

оборонительный круг и успешно отбивалась.

У Михаила Одинцова выявились замечательные качества воздушного вожака: он чувствовал настроение

летчиков группы, умел вовремя заметить опасность и мгновенно принять решение. Он замечал даже

тщательно замаскированную цель, безошибочно определял состав вражеской группы — сколько идет

бомбардировщиков, сколько истребителей...»

Газета 2-й воздушной армии «Крылья победы» того времени сообщала:

«Месяц спустя после того, как пришел в часть, [40] Михаил совершил замечательный подвиг. Молодого

штурмовика взял с собой на задание командир части.. Они летели над пыльными дорогами харьковщины, по которым немцы рвались тогда к богатому Дону, В небе часто шныряли «мессершмитты», и по хмурым

полям волочили свои косые тени «юнкерсы».

Штурмовики ударили с ходу по скопившимся в тенях колхозного сада автомашинам и войскам. Когда они