внезапно и коварно, в самый неподходящий момент. Хотя и вообще-то бывает ли для болезни

«подходящее» время? Но тут, в расцвете творческих сил, беда эта казалась особенно тяжкой и нелепой.

Нефрит — острое воспаление почек — такой поставили диагноз. Тяжелейшей формы. Болезнь

изнурительная, злая. Нет, чего-чего, а уж такого препятствия он себе не представлял. Ну не насмешка ли

судьбы — уцелеть в боях, а среди мира немедленно ложиться на госпитальную койку? Опять надежная

опека врачей. Лекарства, диеты и полный покой.

Три томительных, нудных месяца. И снова категорическое заключение: «Летать нельзя! Пилотом быть не

может». Как и семь лет назад, не прошел строгую медкомиссию. Возможно, по силе трагичности этот

случай и уступал тому, в сорок первом. Но не будем сравнивать — такое сравнение вряд ли правомерно.

По крайней мере, сам Михаил Петрович считает, что даже на фронте ему было легче, чем в те дни.

«Как же так?» — пытался он понять случившееся. [122] Будто на взлете, при разбеге двигатель отказал, форсаж отключился. Все его существо опять, как на войне, захлестнула боль разлуки с небом. Не одну

бессонную ночь скоротал гвардии майор Одинцов в раздумьях об этом крутом повороте судьбы. Осознал

все, но не смирился. Хотя многие из друзей и советовали: в армии оставляют, вот и подбери какую-

нибудь штабную работу, живи себе спокойно, окруженный уважением, как дважды Герой. А он

рассуждал так: здесь смотри в оба, не ошибись! В чем твое призвание? Есть ли запас прочности и

резервы характера, чтобы преодолеть непредвиденные обстоятельства, и сила воли, чтобы суметь до

конца сохранить любовь к своей профессии?

Что и говорить, это был труднопереживаемый удар. Не бывает горшего наказания, чем лишить летчика

неба. А у него уже было почти десять лет полетов. Нет, не мог он вычеркнуть из жизни эти годы. Идет к

одному, другому начальнику и добивается, чтобы его все же оставили в авиации, на военно-воздушном

факультете Военно-политической академии имени В. И. Ленина. И снова тренировки, тренировки, полная отдача себя каждому, даже самому «рядовому» полету. Очень боялся, что владение пилотажной

техникой исчезнет, как исчезает беглость пальцев у пианиста, когда он долго не играет. Не исчезла, не

пропала. Через три года в медицинской книжке появилась запись: «Годен к летной работе без

ограничений».

И опять думы: быть политработником или командиром? Не впервые испытывал эту раздвоенность

чувств. А что если именно на политработе ждет его истинное призвание? Помогли преподаватели и

друзья-слушатели, проведшие в небе хотя бы час с Одинцовым. Откровенно, просто они говорили с

глубоким убеждением; основательно повезет тем авиаторам, [123] кого будет учить ратному мастерству

Михаил Петрович. Он-то уж сумеет привить почитание к небу на всю жизнь, за право уважать которое он

сам столько боролся.

С тем и пришел он на прием в Главное политическое управление Советской Армии и Военно-Морского

Флота после окончания ВПА к генерал-лейтенанту Константину Васильевичу Крайнюкову. Он знал его

по фронту как члена Военного совета воздушной армии, члена КПСС с 1920 года. Константин

Васильевич выслушал его внимательно и сказал:

— Коль хочешь и можешь летать и командовать — в добрый путь и час, подполковник Одинцов! А на

политработу решишь перейти — всегда возьмем...

И появились в автобиографии Одинцова строки: «В начале 1948 года перенес тяжелую болезнь нефрит и

был отстранен от летной работы. В связи с этим в сентябре 1948 года перевелся в Военно-политическую

академию имени В. И. Ленина, которую окончил в 1952 году с отличием.

В связи с улучшением здоровья по личному желанию был переведен на командную работу и назначен

командиром бомбардировочной части...»

Это была награда за самоотверженный, длившийся многие месяцы великий труд. Он вез в часть

ценности, которые еще недавно считал утраченными, — способность летать. Учеба в академии —

замечательная, неповторимая пора в его военной судьбе — высветила в нем новые грани характера, воинского таланта. В ряду многих фронтовых командиров врос корнями он в военное дело, постиг его

необъятную глубину.

Ехал он с молодой женой. Счастливому случаю было угодно подарить ему великую радость семейного