можно было начинать. Встанет — вставай все. Отношение к хлебу, как и к земле, его рождающей, самое

бережное, благоговейное.

Охоч старик был до бани. Протапливали ее так, что усидеть в ней хватало духу только у него. Парил себя

неистово, нещадно замоченными в хлебном квасе вениками, а потом, искупавшись в ледяном роднике, огородами возвращался домой в исподней рубахе и холщовых подштанниках.

Любил Миша наблюдать за прадедом, когда тот ужинал после бани. Это было целое событие. Яков

Матвеевич, сидя у старого пузатого самовара, наверное, ведро выхлебывал чайку. Мальчишка с

удивлением смотрел, как убывал мед в банке, в которую дед макал хлеб. Словами свое блаженство не

высказывал, только пот утирал с лица огромным домотканым полотенцем, которое брал поминутно с

колен, и удовлетворенно покряхтывал. [23]

Удивительной женщиной была баба Ксеня — мать матери. Она особенно любила Мишу. Сколько песен

он услышал от нее, сколько поверий, шуток-прибауток, пословиц и поговорок она знала, сколько сказок

от нее узнал! А сказки — носители нравственности, идеалов, которые так нужны детям, жаждущим

добра и справедливости. И работать она его тоже всегда учила, потому что поистине золотые руки были у

нее. И шила, и вязала, а нужно — и скамейку сколотит, плотницкое ремесло знала. И шанежки

получались у нее на диво мягкие и ароматные. А мальчонка все старался запомнить, все принимал в свою

чуткую душу.

И мать частенько говаривала, не уставая, повторяла без назидательности, без навязчивости, что ложь и

доброта никогда не живут вместе. Вроде и простая мудрость, да только в ней истинное величие.

Уже став взрослым, будучи прославленным летчиком-генералом, Михаил Петрович не раз задавал себе

вопрос: кто научил терпению в работе и, главное, способности мечтать? И в поисках ответа он всегда

мысленно возвращался к своему раннему детству, к прадеду и прабабушке, к бабушке Ксении, к теткам и

дядьям. Они нередко заменяли ему мать и особенно отца на крутых поворотах, которых случалось

немало.

Шло время, и постепенно разъехалась по белу свету большая семья Пикулевых. Рассыпалась семья, опустела изба. Разладились отношения у отца с матерью. Разошлись без шумных скандалов. Детей

разделили. Младшая Розетта осталась с матерью, а пятилетний Миша начал колесить с отцом по разным

местам. Потом появилась мачеха. Петр Федорович Одинцов работал тогда в ОГПУ следователем. Жили в

селе Чернавское, в городах Барнауле, Ижевске, Воткинске. Не сказать чтобы Мишу обижали в этой [24]

семье, но он так и не прирос сердцем к ней, жил дичком. И чем больше подрастал, тем заметнее

становилась граница, отделявшая его от мачехи, отца и двух их детей. Не чувствуя любви и ласки, он

понял: чужой он в этой семье всем, терпят его только из жалости.

Когда уяснил для себя эту тяжелую истину, подался к матери, она в то время жила с дочерью в

Свердловске, куда приехала к своей старшей сестре и работала в Уральском индустриальном институте

препаратором в чертежном кабинете. Уехал, чтобы никогда не возвращаться к отцу. Случилось это, когда

ему было неполных четырнадцать лет. Отец через год после его отъезда прибыл в Свердловск, просил у

матери и у него прощения, изъявлял готовность вернуться. Но Михаил решительно воспротивился. Не в

пример матери он не мог себя пересилить и прямо заявил:

— Нечего, отец, людей смешить. Мы с Розеттой уже взрослые, а там трое малолеток. Исправляй свои

ошибки, воспитай хотя бы их.

Быстро возмужавший сердцем юноша уже тогда преподал своим родителям урок человеческого

достоинства. Мать — Анна Ивановна — даже удивилась такой его твердости. У нее хватало

самообладания и ума не разжигать в детях ненависть к отцу. Рассудила: если Петр Федорович все-таки

потерял у сына уважение, то виноват он один, заслужил, значит, того.

Итак, стал Михаил Одинцов свердловчанином. В школе учился не то чтобы блестяще, но и в числе

середняков не числился. Как вспоминает его бывшая классная руководительница, потом ставшая

заслуженной учительницей школы РСФСР Зинаида Калиновна Маковкина, очень любил Миша читать.