И тогда я позвонила Нине Петровне. Ты помнишь воспитательницу в детском саду? Да, не надо на меня так смотреть, как будто ты жабу проглотила.

– Она же меня в чулане запирала! А тех, кто не спал в тихий час, голыми в другую группу выставляла!

– Она была очень душевной женщиной, – проговорила мама.

– Кто? Нина Петровна душевная? – заорала я, потому что вспомнила, как стояла в одних трусах в другой группе и все надо мной смеялись.

– Она пришла к Люське и тебя забрала. Я знала, что у нее ты в безопасности. У вас была другая воспитательница в детском саду, а у Нины – плохая репутация. У нее группу разбирали раньше времени, потому что Нина могла ребенка одного в группе запереть, если родители опаздывали. Детей в Нинину группу силком волокли – никто не хотел идти добровольно.

– И ты отдала меня ей, – сказала я.

– Да. Потому что Нина никогда бы тебя не бросила. И если бы к ней пришли, она бы всех выгнала взашей. Да и на порог бы не пустила. Нина ведь родилась в тюрьме, сорок девятый год, ее мама была дочерью врага народа. Знаешь, что меня в ней поразило? Она всегда была тщательно вымыта – прямо скрипела от чистоты. Тщательно брила ноги, подмышки, даже волоски на руках. Принимала душ дважды в день, терлась жесткой мочалкой и никак не могла отмыться.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Мы с ней, можно сказать, дружили. В ее понимании дружбы. Это она помогла тебя в садик пристроить. А я ей помогла найти документы на репрессированную мать, из архива… Когда наша бабушка приезжала в Москву, Нина с ней гуляла, разговаривала, по музеям водила. Мы никогда не были близки, она держала всех на расстоянии… С ней не нужно было говорить. Она все понимала без слов.

– Она меня ненавидела! Если я не доедала кашу, она заставляла. И маслом из каши мазала себе лицо!

– Тогда не было кремов. Тогда много чего не было…

– Но она детей ненавидела!

– Она вас защищала. Готовила к взрослой жизни. Да, на свой манер. Своих детей у нее не было, не могло быть. У Нины имелись собственные представления о справедливости – она добилась увольнения поварихи, которая воровала продукты. А когда один ребенок упал с горки и разбил губу в кровь, Нина его на руках принесла в поликлинику… И только потом, убедившись, что все в порядке, позвонила родителям. Да, она могла отругать родительницу за то, что у ребенка колготки не поглажены. Но если при ней мамаша давала подзатыльник, Нина могла и врезать этой мамаше за то, что подняла руку на малыша. Она не задавала лишних вопросов. И когда я попросила тебя забрать, срочно, просто повесила трубку, не спрашивая, зачем, на какое время и что случилось.

– Ну что, отвела дочку? – спросил Иван Иванович, когда я вернулась.

– Отвела.

– Думаешь, что спасла?

– Думаю, да.

– У меня ведь Настя, дочка, тоже единственная. Так что ты меня понимаешь. Поэтому ответишь мне честно. Сердце у меня шалит, так что давай выясним все по-быстрому.

Он задал мне всего два вопроса – спала ли я с мужем его дочери и участвовала ли в его сделках. Я ответила честно и дала телефон того адвоката, который занимался оформлением квартир и разводом.

– А ты почему не согласилась? – спросил Иван Иванович.

Я пожала плечами. Мол, думай, как хочешь.

Наверное, он мне поверил. Или устал. Вытащил из кармана таблетку, положил под язык.

– Позови этих. – Он кивнул на дверь.

Я вышла и пригласила двух амбалов, которые его ждали, войти.

Иван Иванович передал им бумажку с адресом адвоката. Они уехали. Легче мне не стало. Наоборот. То, что они собирались сделать со мной, они сделали с этим мужиком, который не смог устоять перед высоким гонораром и думал, что пронесет «на дурачка». Не пронесло.

Иван Иванович не спешил уходить. И прямо на моих глазах становился другим человеком, сдувался. Я сварила ему кофе и нажарила картошки. Мне нужно было занять руки хоть чем-то. Не могла же я сидеть напротив и молчать. Он ел так… как тебе сказать. Как человек, который голодал долгое время. Настин папа, этот всесильный человек, просто хотел есть и спать.

Я его уложила на том же самом угловом диванчике, на котором до того спала его дочь. Он проспал часа три, не меньше. Но проснулся таким же уставшим, как и был.

– Спасибо, – сказал он мне. – А картошечки не осталось? Сто лет не ел такую картошку.

– Может, бульон?

Я варила для тебя. Ты терпеть не могла суп, а бульон пила, как чай. С гренками. Иван Иванович выпил бульон, бросая гренки из старого хлеба в тарелку, и принял еще одну таблетку.

– Я не смог ее защитить, – нарушил он молчание. – Настя очень похожа на свою мать, та умерла, когда дочке было два года. Я хотел, чтобы она была счастлива. Но у нее совсем нет мозгов. Глупая, как пробка. Ты – другая. Сильная. Соображаешь быстро. И готовишь отменно. Я как тебя увидел, сразу все понял. А когда ты свою малявку увела, зауважал. Как мужика зауважал. Не сделал бы я ничего. Ни с тобой, ни с ней. Я не зверь. Просто хочу вернуть свое. По справедливости. И научить других, чтобы чужого не брали. А ты, я вижу, на свои живешь. Жаль, что Настя не твоя подруга. Я был бы спокоен.